В поисках бриллиантовой диадемы - Аверин Владимир Владимирович (читать книги онлайн полные версии .txt) 📗
Вадик не хотел приглашать в свою квартиру незнакомого человека, поэтому предложил:
Давайте встретимся во дворе, на скамейке перед моим подъездом, — и тут же поморщился от стыда. С ним хотят обсудить серьезный рекламный заказ, а он, как первоклашка, назначает встречу во дворе на скамеечке. Хорошо еще, что не предложил встретиться на качелях.
— Прекрасно! — бодро сказал Александр Венедиктович. — Сегодня отличная погода. Скажите, пожалуйста, свой адрес. Я записываю.
Вадик объяснил, как найти его дом и подъезд, попрощался, положил трубку и вышел из кладовки, которую его отец, Андрей Петрович, переоборудовал под маленькую фотолабораторию, когда понял, что сын всерьез увлекся фотографией.
![В поисках бриллиантовой диадемы - doc2fb_image_02000005.jpg](https://goldenlib.ru/frontend/web/pic/1/7/1/5/4/7/171547/1374658927/doc2fb_image_02000005.jpg)
![В поисках бриллиантовой диадемы - doc2fb_image_02000006.jpg](https://goldenlib.ru/frontend/web/pic/1/7/1/5/4/7/171547/1374658930/doc2fb_image_02000006.jpg)
Глава III ВТОРОЕ ПРАВИЛО НИКОЛЬСКОГО
Поговорив с Вадимом, Александр Венедиктович положил в карман трубку сотового телефона, велел Максу оставаться в машине, а сам вышел из прохладного салона джипа на шумный и душный московский проспект.
Был жаркий летний полдень. В высоких стеклах супермаркета отражались мчащиеся автомобили. Воздух был наполнен бензиновой гарью и запахом жареной кукурузы. Над раскаленным асфальтом дрожало грязно-желтое марево.
Глядя на рекламные вывески супермаркета, Никольский прошел несколько метров вдоль огромного магазина и, когда увидел над одной из дверей вывеску «ПАРФЮМЕРИЯ», вошел в пахнущий косметикой зал и остановился у отдела, в котором продавались духи.
Мне нужны недорогие духи, — сказал он продавщице.
Стоящая за прилавком девушка посоветовала:
У нас есть рижские «Дзинтарс». Пробивайте в кассу.
Никольский купил три флакончика духов с резким запахом, вернулся в свою машину и назвал Максу адрес Вадика.
По дороге Александр Венедиктович думал о том, как будет разговаривать с юным фотографом. За свои пятьдесят лет Никольский общался с разными людьми, он заключил много выгодных сделок, на его пути встречались и жулики, которых он легко обводил вокруг пальца. Но всегда он имел дело со взрослыми, то есть с людьми, поведение которых было ему знакомо.
Теперь же ему предстояло вести переговоры с подростком, его действия он не мог предугадать, потому что совершенно не знал этого поколения, оно его просто не интересовало.
Вся информация Никольского о современных школьниках могла поместиться в нескольких телевизионных рекламных роликах. Он был уверен, что нынешние подростки только тем и занимаются, что с утра до ночи слушают чудовищную музыку хип-хоп на бум-боксах, гоняют на роликовых коньках по пыльным улицам, жуют жвачку, зацивают отвратительные маслянистые чипсы синтетической газировкой, а потом удивляются, что у них на лицах вскакивают прыщи.
В общем, Никольский считал их недоумками, и если бы он мог заполучить бриллиантовую диадему, не обращаясь к мальчишке-фотографу, то никогда не приехал бы в этот квартал.
Здесь останови, — велел Александр Венедиктович Максу, когда они подъехали к торцу шестнадцатиэтажного дома.
Никольский сразу узнал Вадика, который сидел на скамейке спиной к нему, метрах в тридцати от того места, где Макс припарковал джип.
Видишь того паренька? — спросил Никольский у своего телохранителя.
На скамейке, в синей майке? Вижу. Ну и что?
Александр Венедиктович не знал, чем закончится разговор с Вадиком и кому принадлежит диадема. Чтобы не потерять ее след, он на всякий случай велел Максу:
Сегодня ты будешь следить за этим пареньком. Не спускай с него глаз, куда он — туда и ты, да смотри, чтобы он тебя не заметил. Узнай, куда он пойдет после того, как встретится со мной.
А вы?
За меня не беспокойся, я вернусь домой на такси.
Александр Венедиктович, это, конечно, не мое дело, но я все-таки скажу: почему вы всегда все усложняете? Давайте я затащу этого пацана в машину, дам ему пару подзатыльников, и он нам все расскажет без всякой слежки.
Макс, это, конечно, не твое дело, но я все-таки скажу, — передразнил его Александр Венедиктович. — Запомни второе правило Никольского: насилие всегда должно быть обоснованным. Пока у меня нет оснований применять к этому пареньку силовые методы. Я не сторонник разбоя, я цивилизованный, умный человек. Такие, как я, работают головой, а не кулаками. И потом, Макс, — Никольский укоризненно покачал головой, — ведь он же еще ребенок. А дети — это цветы жизни.
Репейники это, а не цветы. — Макс мрачно посмотрел на затылок Вадика. — У меня племяш типа этого пацана. Мать не слушает, целыми днями шляется неизвестно где, на учете в милиции состоит... Никакого сладу с ним нет, а вы говорите «цветы».
В каком классе учится твой племянник?
Да его разве разберешь?! — возмутился Макс. — Он ведь два раза на второй год оставался!
А ты, случайно, не знаешь, что они в этом возрасте читают по школьной программе? — поинтересовался Никольский, желая, таким образом, приблизительно представить себе умственные способности среднестатистического подростка.
Это смотря кто... — угрюмо произнес Макс. — Мой-то племяш по возрасту давно бы уже должен академиком стать, а он, долдон, все еще то ли в седьмом, то ли в восьмом классе торчит. Кажется, им на лето задавали прочитать «Войну и мир» Достоевского. Но это неточно. Если хотите, я могу у племяша уточнить.
Уточни, дорогой, уточни, — посоветовал Никольский, — уточни, кто автор «Войны и мира». Это в твоем возрасте не поздно.
Не, мне-то уже поздно, — безнадежно махнул рукой Макс. — Я же в школе немецкий изучал, что ж мне теперь обратно башку ломать и французский язык учить ради того, чтобы одну книжку прочитать? Не, у меня на это времени нету.
Ты о какой книге говоришь? — не понял Никольский.
О «Войне и мире», о какой же еще? Я же вам объясняю: я в школе немецкий учил, а «Война и мир» на французском написана. Я пробовал ее читать, давно, еще когда в школе учился. Первую страницу открыл, а там — оба-на! — сплошное парле ву франсе!
М-да, — произнес Никольский, с сожалением глядя на мужественное лицо Макса. Затем он взял свой кейс, вышел из машины и направился к скамейке, на которой его ждал Вадик.
Александр Венедиктович шел по тротуару в тени деревьев, но даже здесь асфальт был мягким — это плавило солнце, которое сегодня жгло как в пустыне Сахара.
Никольский вспомнил, как в детстве он любил рассматривать глобус, а научившись читать, всегда произносил название этой пустыни с ударением на первом слоге — пустыня Сахара. Тогда он был уверен, что сахарный песок, который его мама покупала в магазине, добывают именно в пустыне Сахара. Он даже представлял себе смуглых жителей пустыни, которые по утрам выходили на работу, то есть открывали двери своих хижин и прямо у себя во дворе черпали лопатами сахарный песок, наполняли им мешки и грузили на верблюдов. Потом караваны верблюдов шли в Москву, чтобы доставить в продуктовые магазины сахар из пустыни Сахара.
Подумав о своем детстве, Никольский вспомнил песенку кота Базилио из фильма о Буратино:
Какое небо голубое, Мы не сторонники разбоя. На дурака не нужен нож, Ему с три короба наврешь И делай с ним — что хошь!
Про себя напевая этот кушет, Никольский заметил, что все эти детские воспоминания совсем не отвлекают его от главной мысли — о предстоящем разговоре с Вадиком.
«Все-таки интересно работает мозг, — подумал Александр Венедиктович, — от мягкого, раскаленного солнцем асфальта, через пустыню Сахара к детству, к любимой сказке о золотом ключике, а от нее — к подростку Буратино, который сидит на скамейке под «небом голубым» и ждет «не сторонника разбоя» Базилио, то есть меня, Никольского, который сейчас «с три короба наврет» и...»
Добрый день, Вадим, — подойдя к скамейке, произнес Никольский и, широко улыбаясь, крепко пожал Вадику руку. — Я — Александр Венедиктович.