Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗

Annotation

Вадим – хирург и микробиолог, попавший волей судьбы в Петербург 1904 года, в тело медицинского секретаря, работающего у богатого врача-мошенника.

…Во дворах-колодцах тускло горят газовые фонари. Конки уступают дорогу первым автомобилям. Грязь и роскошь, наука и спиритизм, красивые женщины и фанатики-террористы. Медицина коррумпирована. Врачи используют лечение электричеством, кровопускания, «золотые уколы», магнетизм, гипноз, радоновые ванны и много чего еще.

Ростки настоящей науки с трудом пробиваются сквозь привычки и суеверия.

Петербургский врач 11

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Петербургский врач 11

Глава 1

* * *

Руку она узнала раньше, чем прочла первое слово.

Буквы клонились вправо и теснились одна к другой, а строка в конце задиралась вверх, к краю листа. Концы слов тонули в волнистой черте. Всю харбинскую зиму Анна угадывала их по смыслу, когда переписывала набело его журналы. Химический карандаш он вдавливал в начале слова и к концу отпускал, и каждое слово бледнело к хвосту. Лист был вырван из полевой книжки.

«Аня», и точка. Так он с ней и разговаривал: имя, и сразу о деле.

«Бои тяжелые, мы отходим на север». Анна дочитала строку, вернулась к ее началу и прочла снова.

Дальше было про Погиби. Пролив она видела в июне с палубы, когда шли из Николаевска. Низкий берег материка с одной стороны, сопки острова с другой, и капитан, который весь день стоял у штурвала. Если займут Александровск, писал Вадим, сообщение с материком будут держать там. Раненых и больных повезут туда же, а на той стороне их принимать некому.

Про себя в этих строках он не написал ничего. Отряд отходил, японцы шли следом, а он думал, куда девать раненых, когда отступать станет некуда.

«Возьмись за это ты. Доверить такое я могу только тебе». Ни «береги себя», ни «жди». Он не прятал ее от войны, а давал ей работу.

«Перевязку и мазь возьми, сколько дадут». Сколько дадут. Корнилова он знал.

Следующие строки она прочла медленнее. Если придется уходить с острова, он будет пробовать выйти к Погиби. «Обещать не стану». Перед «стану» стояло зачеркнутое «могу». Без помарок он не писал ни одной страницы, а переписывать набело ему всегда было некогда. «Но если выйду, то туда».

Туда, к тому самому проливу. Если он выйдет, то выйдет к воде, а на другом берегу будет она.

Над подписью, у самого края листа, стояли еще два слова. Сначала Анна их пропустила.

«Я здоров».

Она прочла их несколько раз подряд. Потом еще, по одному слову.

На пороге кашлянули. Мужик так и стоял в дверях, с шапкой в руках, и в комнату не входил.

— Простите, — сказала Анна. — Да вы войдите.

— Ничего. Сапоги у меня.

Она подошла к нему, не выпуская письма.

— Где вы его видели?

— У Владимировки. На дороге.

— Когда?

— Числа не помню. Дня через два, как японец высадился. Войско ночью шло, на север. А доктор у дороги стоял, у костра. Раненых перевязывал.

— Он сам не ранен?

— Не видать было. Ходил, распоряжался.

— Не хромал? Рука не на перевязи?

Мужик подумал.

— Нет. Здоровый.

— С ним были военные? Казаки?

— Войска много шло. Солдаты, дружина. Конные тоже были, а казаки или кто, не скажу. Темно.

— Казачий офицер, Стрижак. Не слышали такую фамилию?

— Не слыхал.

— А полковник? Ракитин?

— Офицеров там много ходило, барыня. Не глядел я на них.

Костер у дороги, раненые. Ходит сам, распоряжается. Ничего другого Анна от Вадима и не ждала. Она заметила, что сжимает письмо, и разжала пальцы.

— Почему письмо шло так долго?

— Дорога. Подводы все под войско забрали, лошадей тоже. Где пешком, где с попутными. Дожди, на бродах сидел. А потом в тайге лихорадка взяла. Лежал в зимовье.

— Долго?

— Нет. Не считал.

Анна посмотрела на него так, как смотрела в приемной на новых больных. Лицо обветренное, под глазами мешки, белки чистые. Если его и трясло где-то в зимовье, теперь он стоял на ногах.

— Вы есть хотите?

— Воды бы.

Анна принесла воды. Он выпил все, не сходя с порога, вытер бороду рукавом. Она отрезала от каравая край, подумала и отрезала еще. Хлеб он сунул за пазуху, туда же, где нес письмо. От еды отказался.

Анна достала из ящика кошелек и вынула пять рублей. Мужик посмотрел на деньги, потом на нее, взял и спрятал в шапку.

— Спасибо, барыня.

— Это вам спасибо. Если пойдете опять на юг, возьмете от меня письмо? Я напишу сейчас, это недолго.

— Не пойду я туда. Не теперь. Мне к себе надо.

Шапку он надел уже в сенях. Наружная дверь хлопнула, по тротуару простучали сапоги, потом и их не стало слышно.

Анна накинула крючок. Кольт так и лежал на табурете. Она убрала его обратно в ящик стола, к кошельку, и села к лампе.

Теперь она прочла письмо целиком, от «Аня» до подписи, не останавливаясь.

Телеграмма из Найбучи лежала в учебнике, на плечевом сплетении. Анна вынула ее и положила рядом с письмом. «Здоров. Все хорошо. Вадим». И теперь: «Я здоров». Больше двух слов о себе из него было не вытянуть ни телеграфом, ни письмом.

Человек с юга видел его через два дня после высадки. Что было потом, письмо не говорило. Представлять это Анна запретила себе.

Неделю назад в бельевой Евдокия Ильинична уговаривала ее уехать. Анна ответила тогда: он на острове, и пока он здесь, я тоже здесь. Она сказала это не сгоряча и отступать не собиралась.

Теперь уезжать велел он сам.

Ехать она решила раньше, чем додумала все до конца. Если войска уйдут от Александровска, легкие раненые пойдут с отрядами. К проливу повезут тех, кого в тайге не вылечишь: раненных в живот, с перебитыми бедрами, с загнившими ранами, тифозных. Их вынесут из лодок на тот берег, и если там никого не окажется, положат прямо на песок.

А за лиманом Николаевск. Там госпиталь, врачи, склады и телеграф. Оттуда можно писать в Красный Крест, просить людей и перевязку, и там ее удостоверение с печатью общества что-нибудь да значит.

А если Вадим выйдет к проливу, встречать его будет она.

Анна вырвала из тетради чистый лист, взяла карандаш и стала писать столбиком. Марля. Вата. Бинты. Пакеты. Мазь, сколько даст Корнилов. Зеленка, раствор можно сделать на месте. Соль, сода, сахар. Спирт. Корнцанг, пинцеты, зажимы, ножницы, иглы, шелк. Белье.

Потом она написала: носилки. Кто их будет носить, Анна не знала. Она подчеркнула слово и оставила как есть.

Окно у них светилось. Семён увидел его еще с площади и пошел медленнее.

Весь вечер он простоял на пристани. Пулевич осмотрел кунгас от носа до кормы, потом долго договаривался с Шабановым, что смотреть на Погиби и о чем доносить. Семён все это время думал про десятый час. Два раза капитан обращался к нему, и оба раза за него ответил Шабанов. С пристани ушли затемно.

Дверь была на крючке.

— Это я, Анна Николаевна.

Крючок звякнул. Анна Николаевна открыла и отступила, пропуская его. Волосы у нее выбились из прически, глаза блестели, как у больного при жаре.

— Семён, от Вадима письмо пришло.

На столе у лампы лежал сложенный вчетверо лист. Рядом развернутая телеграмма из Найбучи и еще один лист, исписанный рукой Анны Николаевны столбиком.

— Откуда? — спросил Семён.

Голос вышел хриплый, и он откашлялся. На пристани весь вечер дуло с моря, так что пусть думает на пристань.