Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
— Он карту видел, ваше благородие.
— Видел. Мы с ним над этой картой в июне не один вечер просидели. Только говорили тогда о складах.
Семён молчал. Пулевич еще немного посмотрел на пролив и положил карандаш.
— Впрочем, ничего удивительного. Займут пристани, останется пролив. Это видно всякому, кто смотрит на карту. Вы ведь тоже увидели.
— Тоже.
Отношение лежало на столе, исписанное мелким почерком Корнилова. «Сестра милосердия Дмитриева, получив от мужа своего, заведующего врачебно-санитарной помощью острова, письмо…» Три ночи назад это письмо было чистым листом из полевой книжки. Сегодня на него ссылались в бумаге с номером, а завтра бумагу подошьют, и получится дело. Семён рассчитывал, что все кончится билетом на пароход. Про бумаги с номерами он не подумал.
— Теперь как обстоит дело, — сказал Пулевич и сел. — Шабанов готов идти, ждет ветра. Сегодня опять с моря. Николаевск ответил, что вопрос о Лазаревом мысе доложен коменданту и о решении будет сообщено дополнительно. Это значит, что о Лазаревом там думают так же, как мы с вами две недели назад. То есть пока никак. Дальше. На Лазаревом мысу нет ни лазарета, ни помещения, ни людей, которых я мог бы ей подчинить. Отправить туда сестру одну, без фельдшера, без санитаров, без жилья и довольствия, я не могу. Вы бы тоже не отправили.
— Не отправил бы.
— Поэтому так. Сестра Дмитриева едет в Николаевск с больными Корнилова, это он уже оформил. Я даю ей письма к коменданту и к старшему врачу госпиталя. Его превосходительство положил резолюцию: не возражаю. Там она сама объяснит, что нужно на той стороне, и объяснит лучше меня, потому что я в этом не понимаю ничего. Если пункт учредят, ее направят туда. Если нет, раненые с острова рано или поздно все равно попадут в Николаевск, и сестра там лишней не будет.
— Передать ей?
— Передайте. Мне в лазарет идти некогда, а бумаги я пришлю туда к вечеру. — Пулевич взялся за перо и поднял глаза. — Вы, разумеется, остаетесь.
— Остаюсь.
— Хорошо. Шабанов со мной разговаривает, только когда вы стоите рядом. Без вас он отвечает мне про погоду, и очень непонятно.
Анне Николаевне Семён передал все вечером, на лазаретном крыльце. Она выслушала, не перебивая, и кивнула.
— Значит, сначала Николаевск. Хорошо. Помещение и запас можно готовить и оттуда. Решат, так я хоть буду знать, что везти и куда. Не решат, буду уговаривать.
На другой день Анна начала собираться в шесть утра, до лазарета. Писарь, который приходил в лазарет со списком, предупредил еще тогда: два места на человека, остальное только казенный груз и только по описи. Пароход небольшой, а желающих много.
Она взяла белье на смену, две простыни, полотенца, все свои фартуки и косынки. Из книг Вадима две, по хирургии, папку с копиями его статей, и его записи. Учебник анатомии лег сверху, с письмом и телеграммой между страницами. Инструмент Анна собрала свой: корнцанг, пинцеты, ножницы, зажимы. Прокипятила все в кастрюле на плите и завернула в чистое полотенце. Иглы и шелк положила отдельно, в банку со спиртом. Из второго набора Вадима, оставленного дома, взяла скальпель и два крючка, а сам набор убрала обратно в ящик. Если на том берегу будет врач, он приедет со своим. А если не будет, гнойник она вскроет и сама.
Кухарка смотрела на сборы от печи, сложив руки на животе.
— Рыбы вам в дорогу нажарю, — сказала она. — На пароходе кормят так, что лучше свое.
В лазарете Корнилов выдал ей перевязку из окружного запаса по описи, которую составил сам. Марли пять кусков, вата, бинты, два десятка индивидуальных пакетов, флакон зеленки в кристаллах. Каждую строку он прочел вслух. Последними он поставил на стол три жестянки, соль, соду и сахар, с прописью на крышках.
— Это тоже возьмите. Вадим Александрович уверял, что дешевле лекарства не бывает. Вот там и проверите.
Потом он отправил Анну с описью к чиновнику, который вел книгу чрезвычайного санитарного снабжения. Чиновник долго искал нужную страницу, а когда Анна расписалась, еще дольше дул на чернила.
— Мазь возьмете у Луткова, из новой партии, — сказал Корнилов. — Шесть банок. Из аптечного запаса не дам ни одной, здесь мазь нужнее.
Остаток дня Анна ходила по палатам, а за ней ходил фельдшер Гусев, которого приставила к ней Евдокия Ильинична. Гусев записывал в тетрадь, кому какая перевязка, когда менять и на что смотреть. Двое поселенцев с ожогами, лесопильщик без двух пальцев, солдат с флегмоной голени. Вечерние перевязки Евдокия Ильинична взяла на себя и сказала это так, что спорить никто не стал.
Анну она отпустила в шестом часу, в бельевой, где неделю назад они вдвоем резали марлю.
— Сядь. Скажу два слова, и иди.
Анна села.
— Первое. Не бегай. Сестра, которая весь день бегает, на третий день падает, и ее саму надо класть на койку. Садись, когда можно сесть, и ешь, когда дают. Второе. Начальство на материке тебя не знает. Будут говорить с тобой как с девочкой. Пусть говорят. После твоей первой перевязки начнут говорить по-другому.
Она помолчала.
— Было еще третье. Забыла.
Евдокия Ильинична взяла со стопки чистую косынку, сложила вчетверо и сунула Анне в карман фартука.
— Иди. У меня простыни не считаны.
Писарь в канцелярии отыскал список не сразу. Семён ждал у конторки и смотрел, как он водит пальцем по строкам.
— Дмитриева, — сказал наконец писарь. — Есть.
Фамилия стояла дважды. Первая была зачеркнута крест-накрест. Над ней аккуратным почерком была вписана вторая, и сбоку приписка: «при больных, по бумаге доктора Корнилова».
— На днях сама себя вычеркнула, — сказал писарь. — При мне. А вчера обратно. С бумагой.
Семён кивнул. Писарь подождал, не объяснит ли он чего, и закрыл список.
Ящиков вышло два. Под перевязку и инструмент Семён сколотил ящик из старых досок, обил изнутри клеенкой и сделал крышку на петлях, чтобы на месте не возиться с гвоздями. Второй был поменьше, под мазь. Шесть банок из новой партии он обернул ватой, уложил в мокрые опилки и засыпал ими сверху. Пока опилки сырые, банки не нагреются. На крышке он вывел печатными буквами: «Сестра Дмитриева. Медицинское. Держать в холоде».
Вечером он достал из сундука банку из-под чая. Из докторских трехсот рублей в ней оставалось двести двадцать. Пятьдесят были обещаны Шабанову, когда тот вернется с Погиби. Сто Семён отсчитал десятками и положил на стол перед Анной Николаевной.
— Это на дорогу.
Она посмотрела на деньги и не взяла.
— Это чьи?
— Вадима Александровича. Он оставил мне, когда уходил. Сказал, на всякий случай, а на какой, я сам пойму.
— И вы поняли.
— Понял.
Анна Николаевна пересчитала деньги и убрала в кошелек, а кошелек в сумку, к кольту. Потом подняла голову.
— А почему вы со мной не едете?
Судя по голосу, просто проверяет, понял Семён. Хочет знать, что он скажет.
— Здесь дела, Анна Николаевна. Пенициллин. Вадим Александрович мне его поручил сам, когда уходил: вторая партия и все другие на мне. Вторая в банках, третья засеяна. Корнилову без мази нельзя, Розанову тоже. И Шабанов. Капитан без меня с ним не договорится.
— Вадим вам поручил, — повторила Анна Николаевна. — Тогда, конечно, оставайтесь.
Семён кивнул и взялся за молоток, хотя крышка была уже прибита.
Смотреть за ней и не отходить доктор тоже поручил ему сам. Про это Семён говорить не стал.
Здесь она была женой человека, за голову которого японцы обещали тысячу рублей. В Николаевске она будет просто сестрой милосердия. Там ей и без Семёна будет безопаснее, чем здесь с Семёном. А он нужен здесь. Если доктор выйдет к Погиби, кто-то должен его оттуда забрать. Если не выйдет и воевать придется в тайге, Семён хотел быть там же, где доктор, а не за лиманом.
В десятом часу в дверь постучал мальчишка из канцелярии. Пароход из Николаевска стал на рейде. Посадка завтра, с восьми утра.
