Наследник 5 (СИ) - Шимохин Дмитрий (библиотека книг TXT, FB2) 📗
— Ты глава Аптекарского приказа! — рявкнул я, перебивая его спесь. — Твоя обязанность — знать, что яд, а что лекарство! Или ты хочешь сказать, что не радеешь о сытости народной? Что тебе зазорно государевым делом заниматься?
Бельский стоял, сжимая посох так, что костяшки побелели. Он попал в вилку.
Отказаться — значит проявить непокорность в деле «государственной важности» и дать мне повод сместить его или начать расследование по Шуйскому.
Согласиться — значит стать посмешищем. Великий интриган, любимец Грозного, будет копаться в грядках и варить суп из корешков, как баба-повариха.
Он оглянулся на Нагих, но те отвели глаза. Они не хотели на дыбу.
— Я… — выдавил он, и голос его сорвался. — Я исполню. Ради блага народного. Проверю твою… траву.
— Вот и славно! — я хлопнул в ладоши, и этот звук в тишине прозвучал как пощечина. — Жду Богдан Яковлевич. Смотри, не перепутай вершки с корешками, а то и впрямь животом намаешься.
В зале кто-то прыснул. Потом еще кто-то. И через мгновение Дума уже не гудела от возмущения, а давилась смехом. Смеялись над важным Бельским, который теперь стал «главным огородником».
А смешной враг — уже не страшный враг.
Бельский развернулся и поклонившись сел на свое место, злой и красный, а следом и Нагие.
— Ну что, бояре, — сказал я спокойно, когда дверь за ними захлопнулась. — Потехе час, а делу время. Вроде ни каких более вопросов нет.
Бояре расходились. Гул голосов затихал в коридорах, сменяясь шарканьем сапог и стуком посохов.
Я проводил взглядом уходящих последними Нагих. Григорий и Михаил шли плечом к плечу, и, уже в дверях, Григорий обернулся. Наши взгляды скрестились.
В его глазах не было ни страха, ни смирения. Там была черная, лютая ненависть и обещание скорой расправы.
«Это была лишь словесная перепалка, — отчетливо понял я. — Настоящие ножи точатся в темноте».
Я выдохнул и тут на пороге возник мой сторож Игнат. Вид у него был озадаченный и немного испуганный.
— Княже… — начал он неуверенно.
— Что еще? — я с стуком поставил кубок на стол.
— Там… монах, княже. Говорит, дело неотложное.
Я нахмурился. Монах?
— Зови.
В палату бочком протиснулся невысокий, инок в черной рясе. Он низко поклонился, не смея поднять глаз.
— Говори, — бросил я.
— Андрей Владимирович, — тихим голосом произнес инок. — Весточку тебе принес. Радостную.
Он выпрямился и посмотрел на меня.
— Инокиня Марфа, в миру Мария Владимировна Старицкая, тетушка твоя… Прибыла в Москву.
Я вскочил с лавки.
— Вот же ж… Весть радостная, — буркнул я, не зная как реагировать.
Глава 8
Я вскочил с лавки. Тетка Мария!
Последняя из рода Старицких, кроме меня. Женщина, в которой кипела такая лютая, черная ненависть к Годуновым и Романовым, что ее хватило бы, чтобы выжечь Москву дотла. И вот она здесь. В Москве.
Тетка была силой. Огромной силой. Но характером была как стихия, которую невозможно контролировать.
— Прибыла-таки… — выдохнул я, сбрасывая оцепенение. — Коня! Мы едем в Вознесенский!
Я быстрым шагом направился к выходу, на ходу поправляя сбившийся пояс. Перед Грановитой палатой было людно и душно. Дьяки, подьячие, просители — все они шарахнулись в стороны, видя мое лицо. Но группа людей у окна не отступила. Наоборот, они подались вперед, завидев меня.
Это были капитаны наемников — Вандеман, Кнутсен и двое вероятно заместителей Маржерета.
Вид у них был помятый и откровенно нервный. После моей выходки в Слободе и угроз они явно не спали всю ночь, гадая: позвал князь, чтобы заплатить, или чтобы вздернуть на дыбу?
Увидев меня, Вандеман сделал шаг навстречу, комкая в руках шляпу с обломанным пером.
— Светлейший князь! — начал он заискивающе, с сильным акцентом. — Мы явились, как было приказано! Мы ждем уже…
Я прошел мимо, даже не замедлив шага, словно они были пустым местом, мебелью.
— Ждать, — бросил я через плечо, не удостоив их взглядом.
— Но, князь! — в голосе Кнутсена прозвучало отчаяние. — Мы хотели обсудить условия… Люди волнуются…
Я резко остановился и медленно повернул голову.
— Я сказал — ждать, — мой голос был тихим, но от него бравые капитаны вжали головы в плечи. — Сидите здесь. Когда вы мне понадобитесь — я позову. А сейчас у меня другие дела.
Я отвернулся и вышел на крыльцо, оставив их стоять с открытыми ртами. Пусть помаринуются. Пусть поймут, что их шпаги — товар, а не власть. И что цена этому товару падает с каждым часом их ожидания.
На Соборной площади меня уже ждали.
Солнце стояло в зените, заливая золотом купола соборов. Кремль жил своей жизнью. Сновали дьяки, шагали патрули стрельцов, скрипели телеги с припасами.
Черныш, которого подвел конюх, переступал с ноги на ногу, кося глазом. Рядом, уже в седлах, застыли, как изваяния, дед Прохор и дядя Олег.
— В Вознесенский, — коротко бросил я, взлетая в седло.
Ехать было всего ничего — через площадь, к Спасским воротам, где у самой кремлевской стены притулилась знаменитая обитель — Вознесенский девичий монастырь, усыпальница московских цариц.
Мы тронулись. Люди на площади, завидев мой небольшой отряд, останавливались. Разговоры стихали. Мужики ломали шапки, кланяясь в пояс, женщины крестили нас вслед.
— Гляди, князь поехал… — Суровый он…
Я ехал с каменным лицом, глядя поверх голов.
Стены Вознесенского монастыря, высокие, беленые, отгораживали мир молитвы от мира суеты. Ворота, массивные, дубовые, были наглухо закрыты.
— Открывай! — гаркнул дядя Олег, подъехав вплотную и ударив рукоятью плети в створку.
В небольшом оконце-смотровой показалось сморщенное лицо старой монахини-привратницы. Она подслеповато щурилась на нас.
— Чего шумите, ироды? — заворчала она скрипучим голосом. — Не пущу! Обитель женская, святая! Мужикам сюда ходу нет, чай не кабак!
— Глаза протри, мать! — рявкнул Олег, горячась. — Князь Андрей Старицкий приехал! К родительнице своей, инокине Марфе! Отворяй, коли не хочешь, чтобы мы ворота разнесли!
Упоминание имени Старицкого подействовало. Оконце захлопнулось, за воротами послышалась какая-то возня, испуганные женские голоса, звон ключей.
Наконец, тяжелый засов лязгнул, и одна створка ворот медленно, неохотно поползла внутрь.
Мы въехали во двор Вознесенского монастыря.
Здесь царила совсем иная атмосфера, нежели на шумной Соборной площади. Тишина, нарушаемая лишь шелестом листвы старых лип, да далеким, еле слышным пением хора. Пахло нагретым на солнце камнем, воском и сырой землей. Черные фигурки монахинь, завидев всадников, испуганно шарахались в стороны, пряча лица и крестясь, словно увидели чертей.
Навстречу нам, путаясь в длинных одеждах, уже спешила игуменья — дородная, властная с виду женщина, лицо которой сейчас выражало крайнюю степень смятения. За ней семенили две келейницы.
— Князь-батюшка… Андрей Владимирович… — запричитала она еще на ходу, кланяясь так низко, что казалось, сейчас носом землю пахать начнет. — Не ждали, не гадали… Прости Христа ради, что не встретили как подобает… Затворяемся мы от мира…
Я спешился, передав поводья дяди.
— Полно, матушка, — оборвал я ее лебезятню. — Не на богомолье приехал. Веди к инокине Марфе.
При упоминании этого имени лицо игуменьи дернулось, словно от зубной боли. Она испуганно оглянулась на каменные палаты, где обычно жили царские вдовы.
— Ох, ведем, князь, ведем… — зашептала она, семеня рядом. — Радость-то какая… Матушка Марфа в кельях расположилась… Как и положено по чину ее… Только…
Она замялась, косясь на меня.
— Что «только»? — спросил я, не сбавляя шага.
— Строга матушка Марфа, ох строга, — пожаловалась игуменья шепотом, словно боялась, что стены услышат. — Все порядки наши перевернула. Служки от нее уже плачут, певчие дрожат… Сказывает: «Распустились вы тут, не обитель, а проходной двор». Но мы терпим, чай, кровь царская…
