Казачья воля (СИ) - Градов Константин (книги без регистрации бесплатно полностью .TXT, .FB2) 📗
Архип с двумя хуторянами перерезали провод в двух местах за бугром, через несколько столбов, за час до того, как мы вошли в комнату.
Это оказалось важнее самой комнаты.
У двери сидел красноармеец с винтовкой на коленях. Тимофей снял у него винтовку раньше, чем тот понял, зачем в коридоре столько ног; связанного посадили у стены.
Телеграфист, пожилой и в очках, сидел за столом и стучал ключом, когда мы вошли, и продолжал стучать ещё секунды три, а потом поднял голову и понял, что стучит в никуда уже час.
— Провод, — сказал он.
— Да, резанули, — согласился я.
Он снял очки и стал их протирать. Руки у него дрожали.
— Я обязан сообщить, — сказал он.
— Кому?
Он не ответил и продолжал протирать очки.
— Долго чинить? — спросил я.
— Провод? — Он глянул поверх очков. — Ежели знают где — полдня. Ежели не знают — день, а то и два.
— А они узнают?
— Узнают. От станции по участкам пойдут. До первого обрыва дойдут — второй уже рядом искать станут.
Он сказал это и сам испугался того, что сказал.
— Я не к тому, — заторопился он. — Я к тому, что вы бы столб свалили. Столб ставить дольше.
Тимофей посмотрел на него с интересом.
— А ты, дед, за кого?
— Я за аппарат, — сказал телеграфист. — Аппарат не виноват.
Аппарат мы не сломали: Тимофей сказал, что он ещё пригодится.
К переправе Тимофей пошёл сам, и я его отпустил.
— Возьмёшь Гаврилу с его номером и десять человек, — сказал я. — Держишь гать и низкий берег. Я — с той стороны.
— А если с низкого берега пойдут?
— Тогда ты уже знаешь, что делать. Ты там был.
Он посмотрел на меня.
— Был, — сказал он.
Пошли с низкого берега часа в три ночи.
Это был не разъезд. Это была застава с той стороны, человек пятнадцать, и они шли к гати, потому что гать была единственной дорогой на хутор, и потому что они, как и мы, знали про низкий берег.
Гаврилин номер в первый раз в жизни держал диски.
Он поднёс не тот и поднёс его не той стороной, и Гаврила отобрал у него диск, и поставил сам, и потерял на этом секунд десять, и все десять секунд ругался вполголоса, ни разу не повторившись.
Десять секунд — это они прошли двадцать шагов.
Потом Льюис заработал.
Он работал короткими, по три-четыре, и работал недолго — Гаврила стрелял так, как стрелял бы человек, у которого всего восемьдесят шесть патронов и больше взять негде.
С низкого берега отошли. Двое остались ранеными; на рассвете их подобрали наши и отвели в хутор.
Диск Гаврила снял пустой и отдал номеру.
— Тридцать девять, — сказал он. — Всё. Теперь у нас сорок семь.
— Может, у них есть, — сказал номер.
— Да откуда, наши в лучшем случае.
Тимофей после этого перенёс караул с входа на обрыв, откуда видно оба берега.
Он сделал это сам, ночью, никого не спросив, и утром доложил мне тремя словами.
— Переставил караул. Так лучше.
— Лучше, — сказал я.
Про Жгуна я оставил на потом. Он ушёл ещё одиннадцатого, днём, между сходом и делом у оружейной, и ушёл потому, что мы все были заняты.
Троих пленных с брода держали в том же амбаре, где раньше держали хуторян. До полудня у дверей сменилось три караула. Каждый новый считал, что прежний уже всё проверил.
Потом кто-то решил, что в амбаре ненадёжно и надо перевести пленных в подвал при правлении. Кто решил, к вечеру установить не смогли. Каждый помнил, что это предложил другой.
Переводили в полдень. До правления было две улицы и площадь. Вели их семеро хуторян — семеро на троих казалось с избытком, поэтому рук пленным не связали. Двое шли впереди, трое по бокам, ещё двое сзади. Жгун был последним.
На углу из калитки вышла баба с ведром. Она увидела среднего и сперва выронила ведро, а потом заорала:
— Этот! Вот этот у меня в феврале был!
Все остановились.
— Где был? — спросил один из хуторян.
— У меня был, ирод! Сундук выворачивал. Сапоги мужнины унёс!
Пленный сказал, что видит её первый раз. Баба ударила его ведром по плечу. Один конвойный схватил её, другой стал оттаскивать пленного, третий принялся спрашивать, какие были сапоги. Из двух дворов вышли люди.
Пять человек из семерых смотрели на бабу. Шестой следил за тем пленным, которого она ударила. Седьмой стоял впереди и кричал, чтобы все шли дальше.
Получилось, что командовали все, а пленных в ту минуту не вёл никто.
Жгун не побежал. Он отступил к плетню, будто уступая место, прошёл вдоль него шагов десять и скрылся в открытой калитке. Это потом рассказала девчонка, кормившая во дворе кур. Она решила, что его туда послал кто-то из вооружённых.
Во дворе Жгун спросил у старика, где вода.
Старик показал на колодец.
Жгун дошёл до колодца, обогнул сарай и вышел через огород. Старик ещё подумал, что человек странный: воды попросил, а ведра не взял. Подумал и вернулся к своему делу. Теперь по хутору ходило столько незнакомых людей с оружием и без оружия, что спрашивать каждого стало невозможно.
У крыльца правления передний конвойный обернулся и насчитал двоих.
— Третий где?
— Сзади.
Обернулись все.
Сзади Жгуна не было.
Побежали обратно. Баба всё ещё стояла на углу и бранилась со средним пленным. На вопрос, куда ушёл третий, она показала в одну сторону, девчонка из-за плетня — в другую, а старик с колодца сперва вообще не понял, о ком речь.
Мне сообщили минут через пятнадцать. Прибежал один из конвойных, без винтовки. Винтовку он оставил у стены, когда полез через плетень.
К тому времени искал уже весь конец улицы. Заглядывали в сараи, под подводы, за сложенный хворост. Дважды хватали своих: одного за серую шинель, другого за то, что он пошёл от правления слишком быстро. Пока разбирались, собиралась толпа, и каждый называл новое место, где только что видел бегущего человека.
Жгун между тем не бежал. За последними огородами его встретила старуха с хворостом; он уступил ей тропу и поздоровался. Она запомнила его потому, что вежливых людей в тот день было мало. Бежать он начал уже у выгона, когда за спиной закричали.
Там мы нашли след. На сырой земле отпечатался правый каблук со скошенным краем. След шёл через балку, потом поднялся на сухое. Дальше мы потеряли его, нашли снова у большой дороги и там потеряли окончательно: по дороге с утра прошли подводы, верховые и половина хутора.
Послали людей в обе стороны. Одни погнали к станице, другие к броду. Никто не знал, какую лошадь искать, какого всадника спрашивать и успел ли он раздобыть лошадь вообще. Пока мы проверяли оба конца, Жгун получил с три часа.
А три часа — это много.
Семеро конвойных стояли у амбара и ждали, что с ними сделают. Один был исцарапан бабой, другой всё ещё держал её помятое ведро. Каждый мог подробно объяснить, почему отвернулся именно он.
Никого за это не наказали. Наказывать было некого: виноваты были все семеро, и баба, и я.
Тимофей стоял и смотрел на дорогу.
— Он видел, как мы стояли на броду, сколько нас, кто с какой стороны и что у Гаврилы за штука. Это он и расскажет.
— Расскажет, — сказал я. — И это не самое плохое.
— А что самое?
— Что он расскажет не про пятерых, а про хутор. И теперь сюда пойдут не за налётчиком.
Мы стояли на улице, и мимо шли люди с винтовками, и половина из них несла винтовку так, что было ясно: они её первый день несут.
— Кто виноват? — спросил Тимофей.
— Мы.
— Я спрашиваю: кто.
— А я отвечаю: мы. — Я смотрел на дорогу. — Ставили караул из тех, кто час назад пахал. Не сказали им, что делать, если закричат. Никто им не сказал, потому что все были заняты делом поважнее.
Он помолчал.
— Складно, — сказал он без всякого выражения и пошёл к переправе.
К Мишке я пришёл уже под утро двенадцатого, после переправы. Он сидел на гумне.
На соломе он точил найденный где-то штык о камень — точил старательно и совершенно бесполезно.
