Казачья воля (СИ) - Градов Константин (книги без регистрации бесплатно полностью .TXT, .FB2) 📗
— Положь, — сказал я.
Он положил.
— Дядя Степан, я к оружейной хотел.
— Знаю.
— Я бы у плетня стоял. Я бы даже не заходил.
— Ты пойдёшь в Вёшенскую.
Он поднял голову.
— Один?
— Один. Пойдёшь низом, где терновник, потом по-над водой. Третьей дорогой не пойдёшь: там мимо трёх колодцев, а по улицам нынче ходят с оружием, и всякий, кто с оружием, за версту храбрее себя вчерашнего.
— А что нести?
— Слово. — Я присел рядом. — «Затонский взял переправу и держит. Провод резан. Дорога открыта». Всё. Ни слова назад, ни слова вперёд.
Он повторил. Повторил второй раз. На третий сказал слово в слово, глядя мимо меня, как смотрят, когда вспоминают.
— А если спросят, кто послал?
— Скажешь: Затонский.
— А если про вас спросят?
— Тем более — Затонский.
Он встал, подтянул ремень сумки узлом и пошёл к воротам. У ворот обернулся.
— Дядя Степан. А штык?
— Штык оставь.
Он оставил.
К девятому часу Мишка вернулся. Слово у станичного поста приняли и повторили ему без ошибки: переправа взята, провод резан, дорога открыта. Я отправил его к тыловому двору; в выходную колонну он не встал.
Семёна я оставил.
Он это принял хуже, чем рану.
— Я могу.
— Ты левой повод не удержишь.
— Я правой.
— А стрелять чем?
Он молчал.
— Останешься при переправе, — сказал я. — Не в караул. Будешь считать: кто пришёл, кто ушёл, сколько чего свезли. Каждый день. И чтоб счёт сходился.
— Это ж бабья работа.
— Это работа, за которую тебя первым убьют, если ты в ней соврёшь, — сказал Тимофей, проходя мимо. — У нас все патроны через твой счёт пойдут.
Семён подумал и спорить перестал.
Двенадцатого мы выступили после девяти.
С рассвета у выгона собирались сорок с чем-то верховых, остальные пешие, две подводы. Гаврила ехал с Льюисом поперёк седла, и его безымянный до вчерашнего дня номер ехал рядом и вёз два диска в мешке.
Отец вышел проводить до калитки и дальше не пошёл.
— Контуженым тебя больше звать не будут, — сказал он. — Отзвались.
Он расправил бороду двумя пальцами.
— Настьку я в станицу не пущу, — сказал он. — Что бы ты ей ни велел.
— И не надо.
— Иди, — сказал он.
Мы вышли на дорогу, когда над водой ещё стоял туман, и слева, из-за бугра, к дороге выходили другие — не наши, чужого хутора, тоже с подводами, тоже вразнобой, и шли они в ту же сторону.
Глава 10
«Человек в кожанке»
Нам принесли три донесения, и Северин разложил их на столе не по времени, а по расстоянию — сначала дальнее, потом ближнее, потом самое ближнее.
Комната была тесная и холодная. До двенадцатого числа здесь заседал ревтрибунал, и от него остался длинный стол, покрытый зелёным сукном с чернильным пятном в углу, восемь стульев и портрет, снятый со стены и прислонённый к стене лицом внутрь. Северин портрет не вешал и не убирал. Он его не замечал.
Печь топили сырым, и она давала не тепло, а запах.
Северин сидел в кожанке и не снимал её третьи сутки. Не от холода. В кожанке его слушали быстрее, чем в пиджаке; он это знал и пользовался этим так же спокойно, как пером и бумагой.
Первое донесение было от второго марта и касалось ночного налёта на склад при малом обозе у хутора Затонского. Северин читал его четвёртый раз.
Часовой не убит. Часовой связан собственным ремнём и заткнут собственной портянкой. Второй часовой видел силуэт и более ничего. Из склада взято: две винтовки, около сотни патронов, две постромки из упряжи. Оставлено: шашки в количестве около пятнадцати, винтовки без затворов в количестве более двадцати, ящик с фуражными ведомостями, вскрытый и снова накрытый дерюгой.
Освобождён один задержанный.
Северин обмакнул перо и на полях против последней строки поставил короткую черту.
Не «бежал». Освобождён.
Вор берёт то, что дороже. Здесь взяли то, что можно унести бегом. Вор не станет вскрывать ящик с ведомостями и накрывать его обратно. Вор не оставит пятнадцать шашек.
И вор не будет тратить время на то, чтобы связать человека, которого проще убить.
Северин отметил и это — не как милосердие. Милосердие его не занимало и в донесениях не встречалось. Как признак: человек, не убивающий лишнего, бережёт не чужую жизнь, а собственное время и собственный шум.
Второе донесение было от десятого марта, о разъезде у брода. Оно было короче и хуже: видимо писал тот, кого там не было.
Разъезд из шести всадников и одной вьючной лошади не вернулся. Обнаружены трое убитых; трое числились пропавшими, пока взводный командир Жгун не вышел к своим одиннадцатого числа. Утрачены пять верховых и одна вьючная лошадь, четыре винтовки и один ручной пулемёт системы Льюис с тремя магазинами.
Трое пропавших. Один вышел.
Северин поставил вторую черту.
Третье донесение было от двенадцатого и было уже не о налёте, а о хуторе. Затонский поднялся в ночь на одиннадцатое вместе с половиной округи. Взяты: оружейная кладовая при правлении, телеграфная точка, переправа. Провод оборван в двух местах, столбы целы. Аппарат не повреждён.
Аппарат не повреждён.
Провод рвут все. Провод рвёт всякий, кто третьего дня держал в руках одни вилы: он видит проволоку и рубит, потому что проволока — это враг, до которого можно дотянуться.
Аппарат ломают почти все.
Этот провод уцелел у избы: его оборвали за бугром, в двух местах через несколько столбов, где искать долго.
Северин придвинул чистый лист и записал первую строку: «Действует не толпа».
Потом отложил перо.
За стеной, во дворе, кричали на лошадей и стучали чем-то железным о железное. В окно было видно кусок плетня, часть подводы и снег, который за три дня стаял в грязь и опять взялся коркой.
— Товарищ Северин.
В дверях стоял писарь — маленький, в шинели поверх пиджака, с папкой под мышкой.
— Вы просили по спискам. Тут такое дело. — Писарь положил папку и не отошёл. — Февральские листы по Затонскому и по трём соседним хуторам. Не все.
— Сколько не все?
— Одного нет. Того, где одиннадцать фамилий. Он в пакете шёл, а пакет… — Писарь замялся. — Пакет с первого числа неполный.
— С первого, — сказал Северин.
— Так точно.
— И вы говорите мне об этом тринадцатого.
Писарь молчал. Он был не виноват, и Северин это знал, и от этого дело не менялось.
— Копии окружные есть?
Писарь оживился.
— Есть! Обязательно есть. Порядок такой, что бумага в трёх местах: тут, в округе и при обозе. Я это самое и говорил, когда…
— Пишите требование, — сказал Северин. — Восстановить по окружным копиям все февральские листы по этому кусту. Не только пропавший. Все. И сверьте между собой. Если где-то расходятся — доложите отдельно.
Писарь записал, шевеля губами.
— А это… — сказал он. — Виноватых искать?
— Нет.
— Как — нет?
— Виноватого мы уже нашли, — сказал Северин. — Он взял один лист из пакета и не тронул остальные. Ему нужны были не бумаги вообще. Ему были нужны фамилии.
Писарь потоптался.
— Товарищ Северин. А ежели он их упредил? Ну, тех кто в листе стоял.
— Разумеется, упредил, — сказал Северин. — Проверьте, сколько дворов там опустело между первым и пятым числом. Мне нужна цифра, а не рассуждение.
Писарь ушёл и вернулся через час.
— Два двора, — сказал он. — И ещё один хотел, да не успел, взяли.
— Два из одиннадцати.
— Так точно.
Северин записал и эту цифру. Она была маленькая и потому убедительная: видимо не чудотверник.
— Те два двора рядом стояли?
— Нет. Один у воды, второй за гумнами.
— Родня между ними?
Писарь перелистал свою записную книжку. В ней были цифры, фамилии, стрелки и три раза зачёркнутое слово «уточнить».
— По листам не выходит.
Писарь снова зашевелил губами, теперь уже без записи. Северин не помогал.
— Один ушёл с женой, — сказал писарь. — Второй — с матерью. Значит, предупредили порознь.
