Лекарь Петра Великого (СИ) - Мики Яростный (читать книги без сокращений .TXT, .FB2) 📗
Прохор шагнул к Бурому с мокрой тряпкой. Я перехватил руку подлекаря у самого колена Бурого.
— Ты чего это удумал, Прохор?
— Как чего? — Прохор дернул руку, но я не отпустил. — Вы ж с Бурым говорите, что я без пилы ничего не могу.
Он что, вздумал цинготную кожу уксусом драть? Она ж от любого нажима рвется, и синяков только прибавится. А у Бурого рядом рана, и кислоте в ней делать нечего.
— Нет, так не пойдет, — сказал я. — Уксусом цингу не выгонишь. Кислое есть надо, хоть те же лимоны.
— Так уксус и есть кислое, голубчик! — ухмыльнулся Прохор.
— Кислое нужно свежее, из еды, а не то, что ты предлагаешь.
— Ишь ты, свежее ему! — Прохор выдернул руку. — Где ж мы тебе лимоны найдем? Ты видал, где мы стоим? Кругом зима, деревня пустая.
— Не лезь ты к нашему парню, Прохор, — вступился пожилой речной. — Он за нас печется, а тебя мы раз в несколько дней видим.
— Верно говорит, — поддержал его сосед. — Не будь Васьки, мы б тут все передохли. Замерзли бы, а с голоду животы к спинам присохли.
У окна загудели и другие. Кто-то из обмороженных крикнул, чтобы подлекарь шел со своим уксусом к чертям собачьим. Бурый довольно крякнул и откинулся на солому. Даже кашляющий у печи повернулся от стены посмотреть, что за шум.
Прохор открыл было рот, но тут же закрыл его. Пробку в бутыль он вогнал так, что стекло скрипнуло. Бутыль ушла обратно в сумку.
— Ну, глядите, голубчики, — сказал он с порога. — Посмотрим, как вы лимоны по снегу искать будете.
Дверь за ним хлопнула.
Я едва сдержался, чтобы не расплыться в улыбке. Приятно было видеть, что мои труды не прошли напрасно.
Только цингу заступничеством не вылечишь. Лимонов тут и правда не было, значит, лечить придется тем, что растет под боком.
— Кузьма, — позвал я, не оборачиваясь. — Сходи возьми топор.
— Ты что, Прохора порешить удумал? — опешил Кузьма.
Я обернулся и щелкнул его по лбу.
— Ты совсем дурак, что ли? Какой еще Прохор, в лес пойдем.
— А в лес-то зачем, Васька?
— Там и узнаешь, как дойдем.
До бора было метров пятьсот по целине. Небо висело низкое и белесое, а мороз щипал щеки. Кузьма шагал впереди с топором на плече и всю дорогу ворчал себе под нос.
— Нашли время по лесам шастать, в такую-то холодрыгу, — бурчал он. — Ладно бы по дрова, а то незнамо зачем.
— За хвоей идем, — ответил я. — В зимней хвое пользы больше, чем в том же лимоне. Заберем эту пользу себе, и мужики перестанут цингой маяться.
— Сосну, стало быть, жевать будем? — ворчливо спросил Кузьма, но шагу прибавил. — Тяжелые времена, видать, наступили.
У последнего плетня он вдруг остановился и оглянулся на меня.
— А вдруг медведь, Васька?
— Какой медведь зимой? — засмеялся я. — Он в берлоге спит.
Кузьма перекинул топор на другое плечо.
— А вот провалимся к нему в берлогу, его это не остановит.
Кузьма сам хмыкнул в бороду и полез дальше по сугробам. Снег за деревней никто не топтал, и каждый шаг приходилось выдирать из сугроба.
Опасности леса я и сам понимал, потому держал ухо востро и смотрел по сторонам. Но скорее опасался не берлоги медведя, а других местных зверей. Голодные волки и днем выходят, а у меня из оружия только ланцет, и тот Кузьмы.
Так, лучше думать о другом. Витамин С есть в капусте, в луке, в клюкве и бруснике. Перед уходом я спросил Аксинью, нет ли при госпитале капусты или лука. Аксинья только руками развела. Сухари, и те выдавали по счету.
Зато хвои вокруг было сколько угодно. Про нее я читал еще в той жизни, в книгах о блокадном Ленинграде. В сорок втором там делали хвойный настой на заводах и раздавали в столовых. Так голодных и ослабших людей спасали от цинги.
Такой же хвойный настой я решил поставить и здесь.
Бор встретил нас тишиной и снегом по колено. Ровные рыжие стволы уходили вверх, и с крон изредка сыпалась снежная пыль.
Молодняк на опушке замело по самую макушку. У старых сосен живые ветки начинались метрах в четырех над землей. Ниже торчали одни сухие сучья.
Я выбрал сосну с сучьями пониже, обхватил ствол и полез. Валенки скользили по коре, и сухой сучок обломился под рукой. Я съехал обратно в снег.
— Дед тебя, видать, всем лекарским наукам научил, — хохотнул Кузьма. — А как по деревьям лазить, рассказать забыл.
Кузьма сунул топор за пояс, поплевал на ладони и полез сам. По сучьям он поднимался ловко, без единой заминки. Уже совсем скоро сверху посыпались зеленые ветки.
— Молодые концы руби, где хвоя свежее! — крикнул я.
— Без тебя знаю, какие концы рубить, — донеслось сверху.
Следующая ветка упала мне прямо под ноги.
Я поднял ее и провел пальцами по хвое. Иголки были упругие и темно-зеленые, значит, ветка живая.
Я отряхивал снег с тулупа и ворчал про себя. В детстве по соседским яблоням лазить было куда проще. Правда, до того детства отсюда надо было прожить еще почти триста лет.
Ветки мы увязали в две охапки и потащили к деревне. Обратно шли по своим следам. Кузьма нес свою охапку на спине и сопел на каждом сугробе. Мои рукавицы от смолы липли к веткам.
Аксинью я позвал сразу, как мы вернулись. Она пришла с двумя прачками, и те принесли котел, ковш и низкую деревянную кадушку.
Обе прачки были молодые и повязаны платками по самые брови. Руки у них покраснели от стирки, но короста, что прежде разъедала их, почти сошла. Щелок из просеянной золы, которую я отдал Аксинье, свое дело сделал. Аксинья оглядела охапки на полу и уперла руки в бока.
— И на кой-тебе эта хвоя сдалась, служитель? — Аксинья ткнула носком валенка в охапку. — Постирать ее, что ли, прикажешь?
— Постирать-то не прикажу, — ответил я. — Мне другое нужно. Хвою надо оборвать, порубить и настоять в горячей воде. Только вас я и могу об этом просить.
— Ну а она-то на кой? — не отставала Аксинья.
— Вечером буду мужиков от цинги поить. Других средств у нас сейчас нет.
— Сомнительное у тебя дело, служитель, — Аксинья поглядела на охапки. — Девок моих от стирки отрывать, чтобы сосну варить.
— Без твоих девок мне не справиться.
Аксинья помолчала, задумчиво глядя на охапки, и наконец махнула рукой.
— Будь что будет. Я тебе все одно за золу должна. Сделаем, не бойся.
— Спасибо, Аксинья. За мной не заржавеет.
— Уж в этом не сомневайся, — хмыкнула она.
Прачки быстро и молча обрывали хвою с веток. Кузьма рубил ее топором на чурбаке, чтобы хвоя дала больше сока. Воду грели в котле у печи. Мужики с соломы тянули шеи и вполголоса гадали, что за варево я затеял.
Кипятить я не дал. Витамин С разрушается от долгого жара, от меди и от железа. Поэтому в котле только грели воду, а настаивать хвою я велел в деревянной кадушке.
— Вода нужна горячая, чтоб палец терпел, но не кипяток, — объяснил я прачкам. — Накрыть и держать в тепле до вечера, потом процедить через тряпицу.
— Девки мои травы не первый год запаривают, не испортят, — Аксинья кивнула прачкам.
Пока прачки возились с водой, она отвела меня к окну. За стеной поднялся ветер, и в окошко стучала снежная крупа.
— Я тут поспрашивала по дворам, — Аксинья понизила голос. — В деревне и вправду ничего не осталось, отряды перед нами почти все собрали. Только у старосты, слыхала, еще несколько кадок квашеной капусты стоит. Может, ее взять?
— А он даст?
Аксинья поджала губы и покачала головой. Староста не даст.
В войну одна армия забирает, следом приходит другая, и деревне не остается ничего. Значит, пока придется налегать на хвою.
Прачки залили хвою горячей водой и накрыли кадушку мешковиной. В избе запахло смолой.
К вечеру настой был готов. Прачки процедили его через тряпицу в ведро, и Кузьма разлил первую порцию по кружкам. За окном уже смеркалось, и Кузьма зажег лучину.
Настой вышел мутный и крепко пах смолой. На вкус он был горький и так вязал язык, что сводило скулы.
