Инженер Петра Великого 15 (СИ) - Гросов Виктор (прочитать книгу .TXT, .FB2) 📗
Взгляд зацепился за камин. В глубине, над свежей порцией топлива, танцевали, вспыхивая и угасая, голубоватые язычки пламени.
Мозг мгновенно выдал химическую формулу процесса.
Светильный газ.
Смесь метана, водорода, угарного газа и букета углеводородов. Школьный курс химии услужливо подбросил термины: пиролиз, сухая перегонка. Нагретый без доступа воздуха каменный уголь не горит — он разлагается.
В Европе с этим уже играли. Англичанин Мердок осветил свой дом газом еще в конце восемнадцатого века… то есть, для меня — в прошлом, для местных — почти сто лет спустя. Здесь подобное считалось опасной, вонючей алхимией. Промышленных масштабов никто не видел.
Зато уголь у нас свой, дешевый. Мы всё равно коксуем его для домен. Строим кучи, поджигаем, и ценнейший газ уходит в небо, отравляя ворон.
А если его поймать?
Загнать уголь в реторту. Нагреть снаружи. Отвести газ по трубам, накопить в газгольдере и развести по цехам.
Решение лежало на поверхности.
Да, газ «грязный». Смола, аммиак, сера. Вонь будет стоять адская, трубы забьются быстро. Тем не менее, это инженерная задача, а не магия. Очистка, промывка, скрубберы — химию я помню.
Главное — принцип. Централизованный источник света. Одна печь питает весь завод. Никакой беготни с плошками и маслом. Открыл кран, поднес огонь — и цех сияет.
Помимо света, это еще и тепло. Чистая энергия.
Воображение нарисовало картину: цех, залитый ровным, голубовато-белым сиянием газовых рожков. Станки блестят, люди работают быстро и точно.
Риск? Безусловно. Газ взрывоопасен. Утечка в закрытом помещении превратит цех в руины, одной искры хватит для катастрофы. Нужно продумать безопасность.
Решение принято. Газовому заводу в глуши восемнадцатого века — быть. Мы зажжем огни, которых Россия еще не видела.
И начнем мы прямо сейчас.
— Андрей, — бросил я, едва Нартов переступил порог кабинета. — Готовь людей. Нам нужна реторта.
Механик удивленно вскинул брови:
— Зачем?
— Будем добывать свет. Гнать газ из угля.
Неделя ушла на лихорадочные эксперименты. Импровизированную лабораторию развернули за литейным цехом, подальше от лишних глаз и носов. Конструкция вышла грубой, но функциональной: чугунный котел-реторта, герметичная крышка на глиняном замке и отводная труба, пропущенная через бочку с водой для охлаждения и осаждения смол.
Главный враг обнаружился сразу. Вонь. Неочищенный сероводород бил в нос запахом тухлых яиц такой концентрации, что находиться рядом было физически больно. Работать в такой газовой камере никто не сможет.
Решение пришло из химии: негашеная известь. Простейший абсорбент, способный пожрать серу. В схему добавился второй фильтр — ящик с известью, сквозь который прогонялся газ перед подачей в магистраль.
Вместо дорогих медных трубок, способных разорить бюджет, использовали жесть. Спаянные в длинные рукава листы, стыки, залитые свинцом — дешево, сердито и вполне надежно для наших давлений. Венцом системы стали горелки типа «рыбий хвост»: сплющенные трубки с пропилом, формирующим широкий веер пламени.
Первый запуск прошел в напряженной тишине. Мастера, глядя на шипящие трубки, украдкой крестились.
— Рванет, барин, — мрачно пророчил старый кузнец Прокоп. — Нечистая сила это, воздух горючий.
— Если вентили без дела не крутить — не рванет, — отрезал я. — Поджигай!
К горелке поднесли факел.
Пых!
Голубоватое облачко вспыхнуло, мгновенно наливаясь ровным, белым светом. Никакого дрожания, свойственного свечам или лучинам. Стабильное, мощное горение.
Повинуясь моему жесту, механик открыл вентиль на полную. Пламя выросло, яркость скакнула вверх.
Цех преобразился.
Вместо унылых пляшущих теней под потолком вспыхнули десятки маленьких солнц. Искусственный свет залил станки, верстаки, изможденные лица рабочих. Каждая стружка, каждая пылинка на полу стали видны так четко, словно крышу цеха снесло ураганом, впустив внутрь полдень.
Люди замерли, глядя на огни как на сошедшее с небес чудо.
— Ишь ты… — прошептал Прокоп, щурясь с непривычки. — Светло, как днем. И копоти нет.
Это была победа. Первая в России система промышленного газового освещения. Мы украли у зимней ночи восемь часов, получив возможность работать в две смены без потери качества. Стоя в центре цеха и вдыхая слабый, сладковатый запах очищенного газа, я понимал: это запах прогресса. Мы дали людям огонь не для убийства, а для созидания.
Тем не менее, где-то во мраке петербургских трущоб моя ищейка продолжала искать человека, способного этот свет погасить. Щеглов представлял угрозу не сам по себе, а как носитель информации. Найти его раньше конкурентов стало задачей номер один.
Зима вступала в свои права, укрывая Игнатовское пушистым белым саваном, но завод не спал. Мы готовились к весне. К новой кампании. К войне совершенно иного типа.
Тишину кабинета нарушал лишь скрип карандаша. Мои мысли витали далеко от заснеженной земли, там, где гуляют ледяные ветры и плывут мои «Катрины».
Воздушная война — это не просто сброс камня на темечко врагу. Это математика. Баллистика. И химия, возведенная в абсолют.
Передо мной лежал чертеж гондолы. Легкий и прочный каркас из ясеня, обшитый промасленной парусиной. В полу — люк. Память услужливо подкинула картинки из прошлой реальности: под Парижем мы вручную выкатывали дубовые бочки, поджигали бикфордовы шнуры и пинками отправляли их вниз, молясь, чтобы фитиль не погас или заряд не сработал преждевременно. Варварство. Ветер разносил снаряды по всей округе, эффективность была смехотворной, а риск для экипажа — запредельным.
Мне требовалась хирургическая точность. Механизм, исключающий дрожащие руки бомбардира и капризы погоды.
На ватмане начал вырисовываться бомбовый отсек. Под полом гондолы разместилась кассета — сварная рама из легкого уголка с двумя рядами ячеек.
На смену бочкам пришли каплевидные снаряды из тонкой жести. Аэродинамика диктовала свои условия: фанерные стабилизаторы на хвосте не дадут бомбе кувыркаться, заставляя ее идти носом вниз, подобно стреле. Внутри — «Дыхание Дьявола». Тысячи градусов в эпицентре, чудовищное давление, выжигающее кислород и ломающее стены ударной волной.
Оставался вопрос сброса. Десять отдельных рычагов? Исключено. В горячке боя пилот неизбежно запутается. Требовалась автоматика.
Решение подсказала механика обычной музыкальной шкатулки. Вращение вала рождает мелодию. В моем случае — мелодию смерти.
На чертеже появился длинный стальной распредвал, проходящий вдоль всей кассеты. Спиральное расположение кулачков-эксцентриков со смещением в пятнадцать градусов превращало хаос в систему. Бомбы висели на подпружиненных стальных крюках-замках, открывающихся от нажатия тяги.
Пилот вращает штурвал. Один оборот — одна секунда. Вал проворачивается, первый кулачок давит на тягу. Щелчок — бомба пошла. Еще пятнадцать градусов — вторая. Третья.
Бомбовая дорожка. Ковер огня, накрывающий вражеские позиции с метрономной точностью. Равномерно, неотвратимо, без суеты.
Теперь — прицеливание.
Висеть за бортом, пытаясь поймать цель, когда в лицо бьет ледяной ветер на скорости сорок верст в час — удовольствие для мазохистов. Горизонт завален, ориентиры пляшут, слезы застилают обзор. Эффективность такого бомбометания стремится к нулю.
Нужен оптический визир.
Карандаш набросал эскиз перископа, проходящего сквозь пол кабины. Сердце прибора — женевские линзы. Идеальная шлифовка, чистое стекло без пузырей — лучшее, что можно купить за деньги в этом столетии. Просветления оптики еще нет, но и этого хватит.
Однако просто видеть цель мало. Бомба летит по параболе, сохраняя инерцию корабля. Сброс точно над объектом гарантирует перелет на сотни метров. Необходимо упреждение, зависящее от высоты и скорости.
В окуляре прицела появилась сетка. Тонкие нити? Конский волос сгниет, паутина слишком хрупкая.
Ювелирная техника. Отожженная медная проволока, прокатанная через фильеру до толщины волоса. Прочная, нержавеющая, вечная.
