Инженер Петра Великого 15 (СИ) - Гросов Виктор (прочитать книгу .TXT, .FB2) 📗
Обряд вел сам Стефан Яворский, местоблюститель патриаршего престола. Его мощная фигура, облаченная в золотую ризу, возвышалась над молодыми подобно скальному утесу. Бас митрополита рокотал под деревянным куполом, резонируя от стен и заставляя вибрировать стекла в высоких узких окнах.
— Венчается раб Божий Алексий рабе Божией Марии…
Слова звучали ударами молота. Петр, стоявший рядом с Екатериной и державший венец над головой сына, выполнял свою функцию с точностью главного архитектора, закладывающего краеугольный камень в фундамент династии. Подчинив церковь, царь превратил священнодействия в регламент, а священника — в чиновника в рясе, чья задача сводилась к скреплению земного договора небесной печатью.
Хор грянул «Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе». Чистые, сильные голоса певчих взмыли вверх, смешиваясь с дымом ладана.
Взгляд Алексея оставался прикованным к невесте. В его глазах читалась любовь. Однако к этому чувству примешивалась темная, тяжелая тень знания. Ему была известна переменная, скрытая от Изабеллы. Он прекрасно понимал, что ее отец, занимающий сейчас почетное место в первом ряду, прибыл сюда отнюдь не по зову сердца, а под конвоем невидимых стражей.
Яворский поднес новобрачным общую чашу. В момент, когда пальцы Алексея коснулись золоченого края, произошел едва уловимый сбой — микросекундная заминка, дрожь руки, выдающая животный страх перед содержимым сосуда, словно вино могло мгновенно трансмутировать в яд. Сделав над собой усилие, царевич все же отпил и передал чашу супруге.
Изабелла припала к вину, замечая перед собой только любимого мужа. Тени, сгустившиеся за его спиной, оставались для нее вне зоны видимости.
Фундамент этого союза покоился на крови. Я, не слишком-то верящий в высшие силы, все же обратился с мысленной просьбой к Тому, кого здесь славили, — чтобы эта кровь не проступила пятнами на их белоснежных одеждах.
Я все больше и больше убеждаюсь в том, что мое попаданство служит единственной цели — сделать главный проект, такого Алексея. Не того, что был забитым и трусливым, а этого. Алексей — мой главный проект в этом мире.
Среди высшей знати, в первом ряду, выделялся человек в черном, строгом камзоле, создающем резкий контраст с пестрой придворной толпой.
Дон Хуан де ла Серда. Отец невесты. Ныне — Иван де ла Серда, православный боярин, хоть и лишенный бороды.
Время и стресс не пощадили его. Старик не сводил глаз с дочери. Слез не было — грандам не положено демонстрировать слабость на публике. Зато в его взгляде читалась такая бездонная, немая тоска, от которой у любого нормального человека мороз прошел бы по коже.
По бокам от него стояло двое офицеров — типичные волкодавы Ушакова. Они не отходили от «дорогого гостя» ни на шаг, став его второй тенью.
Скользнув взглядом по толпе, Алексей встретился глазами с тестем.
Воздух между ними заискрил. Странный момент безмолвного диалога жертвы и палача, где роли перепутались до полной неузнаваемости.
Царевич наклонил голову. Едва заметно, на грани восприятия.
И старик ответил коротким, сдержанным поклоном.
Петр и Екатерина продолжали держать венцы. Царь, нависающий над алтарем подобно гранитной скале, выглядел измотанным — темные круги под глазами выдавали хронический недосып и груз государственных дум, — однако результат его явно устраивал. В его взгляде светилось удовлетворение: династия продолжена, сын пристроен, назревающий международный скандал задушен в зародыше. Екатерина же, сияющая в своем парчовом платье, смотрела на пасынка с неподдельной материнской теплотой, словно забыв об отсутствии кровного родства.
— Исаие, ликуй… — грянул хор, и мощная звуковая волна ударила в грудь, синхронизируя сердцебиение с ритмом древнего напева.
Профессиональная деформация заставила меня оценить акустические свойства деревянного сруба. Они оказались великолепными. Голоса не терялись под сводами и не дробились паразитным эхом, они плотно заполняли собой весь объем, создавая удивительное ощущение мощи.
Стефан Яворский, чья золотая риза ловила и усиливала каждый отблеск свечей, повел молодых вокруг аналоя. Три круга. Замкнутый цикл. Символ вечности и бесконечного маршрута, который им отныне предстояло прокладывать в одной упряжке. Ступая по ковровой дорожке, они двигались в торжественном замедленном ритме, и звук их шагов тонул в плотном потоке хорового пения. Алексей держал Изабеллу за руку.
Следом поднесли общую чашу. Серебряный потир, вино пополам с водой. Жизнь и смерть в одном флаконе. Сделав три глотка, царевич передал чашу жене. Изабелла пила жадно, не разрывая зрительного контакта с мужем, словно пила не вино, а его присутствие.
Изабелла-Мария сияла, излучая люмены чистого, незамутненного счастья. Ни тени сомнения. Для нее этот день стал точкой абсолютного триумфа. Она искренне верила в свершившееся чудо, не подозревая, что один из самых дорогих ей людей — лишь заложник чести другого.
Когда Яворский снял венцы, и обряд завершился под сдержанный гул поздравлений, статика сцены нарушилась.
Дон Хуан де ла Серда ожил и подошел к дочери. Объятие вышло отчаянным, будто старик вот-вот сломает ей ребра в попытке защитить от всего мира. Его пальцы, вцепившиеся в плечо новобрачной, побелели, безжалостно сминая драгоценную парчу, плечи предательски дрогнули. Быстрый, страстный шепот на испанском скользнул ей в ухо.
Отстранившись и выпрямив спину, он повернулся к Алексею. В черных провалах его глаз читалась гремучая смесь боли и, как ни странно, уважения. Рука гранда протянулась для рукопожатия.
Алексей ответил крепко, жестко.
— Добро пожаловать в семью, отец, — произнес Алексей.
В этом слове — «отец» — прозвучала констатация нового статуса, гарантийное обязательство, обещание беречь ту, ради которой они оба пошли на сделку с совестью.
Выход из собора оказался подобен прыжку в прорубь. После душного, пропитанного сладким ладаном полумрака храма, уличный воздух казался жидким азотом. Над Петропавловской крепостью надрывались колокола; их звон, тяжелый и торжественный, акустическим ударом сбивал с башен ворон. Птицы черными хлопьями взмывали в низкое серое небо, оглашая окрестности тревожным карканьем в ответ на людское ликование.
Площадь зашумела при появлении царской семьи. Раскатистое «Ура!» шло волной, рикошетя от стен бастионов. Шапки летели вверх, люди истово крестились, плакали, смеялись. Империя гуляла. Толпа наблюдала красивую, лубочную сказку: Наследник женился, Император благословил, благодать сошла на землю. Им было невдомек, что за кулисами этой пасторали дежурят люди с остро наточенными ножами.
Придерживая Анну под руку, я помогал ей спускаться по ступеням паперти. Она ступала осторожно, балансируя в тяжелой шубе, ее лицо оставалось спокойным и светлым.
— Красиво, — тихо произнесла она, сканируя взглядом счастливую толпу. — Как в старинной песне.
— Красиво, — согласился я, чувствуя, как мороз начинает всерьез прихватывать щеки.
Мы упали на сиденья саней. Кони, застоявшиеся на морозе, всхрапнули и, повинуясь команде кучера, рванули с места, взметая облака снежной пыли. Полозья жалобно заскрипели, набирая скорость.
Дворец в котором отмечался свадебный пир работал с критической перегрузкой, напоминая разогнанный до предела механизм. Шум от гремящей музыки и сотен голосов глушил мысли, паркет вибрировал под ритмичными ударами каблуков. Лавируя в этом хаосе, раздавая дежурные кивки «полезным людям» и механические улыбки дамам, я сканировал пространство.
Искомый островок стабильности обнаружился в дальнем углу зала, у высокого окна, за стеклом которого синела морозная ночь. Там, дистанцировавшись от бушующего моря придворной суеты, сгруппировалась весьма специфическая компания.
«Смирновский клуб», как его успели окрестить при дворе.
Мои живые трофеи. Интеллектуальный спецназ, который я, используя все доступные рычаги, выдернул из уютной Европы, предоставив им финансирование и карт-бланш на творчество.
