Инженер Петра Великого 15 (СИ) - Гросов Виктор (прочитать книгу .TXT, .FB2) 📗
Готфрид Лейбниц, Андреас Шлютер, Мария Сибилла Мериан, Фон Чирнхаус и еще ряд деятелей. Левенгук, голландец, привыкший смотреть вглубь материи, педантично протирал батистовым платком линзы.
Мое приближение всколыхнуло «клуб».
Они сфокусировались на моей фигуре. Странная, полная недосказанности мизансцена. За прошедшие месяцы наши траектории пересекались лишь по касательной, пока я, скрытый за аватаром «графа Небылицына», занимался вопросами выживания, войны и большой политики. Для большинства из них генерал Смирнов оставался красивой легендой, героически погибшим военачальником, а Небылицын — просто эксцентричным кошельком.
Однако ученые — публика наблюдательная, профессионально заточенная на анализ данных и поиск закономерностей. Сопоставив все данные, они давно сделали соответствующие выводы. Маска богатого чудака для них стала прозрачной, открывая истинную суть.
В их взглядах читалось понимание, смешанное с легкой иронией. Они знали исходный код. Знали, что система «Смирнов» всё еще онлайн. Но социальный протокол требовал соблюдения правил игры.
— Ваше Сиятельство, — первым нарушил молчание Лейбниц. Он отвесил изящный поклон, в его умных глазах заплясали лукавые искорки. — Какая честь. Мы наслышаны о вашей… гм… фанатичной любви к наукам. Говорят, в прозорливости вы не уступаете покойному генералу Смирнову. Невероятное совпадение, не находите?
— Природа допускает любые совпадения, — ответил я. — Мы с генералом одной группы крови. И мышление у нас схожее. Я бы даже рискнул сказать — идентичное.
— Поразительно, — резюмировал Левенгук, поднимая линзу к свету и рассматривая меня сквозь стекло, словно я был неизвестным науке видом микроорганизма. — Я бы сказал, феноменально. Впрочем, в России, как я погляжу, нарушение законов природы — норма. Здесь мертвые возвращаются в строй.
Мы рассмеялись. Лед официоза рассыпался. Партия в «угадай кто» завершилась технической ничьей. Они приняли меня — в любом интерфейсе. Имя для этих людей значило куда меньше, чем функционал и ресурсы.
— Скажите, граф, — Лейбниц понизил голос до уровня конфиденциального шепота, маневром отсекая нас от лишних ушей. — Ваши связи с Европой… он же есть? Вы отслеживаете настроения?
— Зависит от того, что именно вас интересует, — осторожно парировал я.
— Мой друг. — На лице философа проступила печать подлинной тревоги. — Мы уехали в последний момент перед штормом. Там активировались гонения. В университетах идут чистки: Святая Инквизиция на пару с тайной полицией прочесывают ряды в поисках «еретиков» и «пособников московитов». Книги пока не жгут, но изучают с опаской. Людей науки либо изолируют в крепостях, либо забирают для военных нужд.
— Кто?
— Император. И королева Анна. Они начали охоту за головами. Собирают ученых, как мы собираем образцы в лесу. Европа осознала отставание. Им нужны ваши машины, ваши технологии.
Левенгук, словно заправский иллюзионист, извлек из глубокого кармана камзола тускло блеснувший предмет.
— Российская империя, как я погляжу, делает невозможное обыденным. Взгляните-ка, граф. Этот образец я добыл прямо из вашей Невы.
Он протянул мне микроскоп — простую латунную трубку, тяжелую и холодящую ладонь. Стоило прильнуть к окуляру, как привычная реальность бального зала с его шумом и запахами перестала существовать, отсеченная жесткими границами оптики. В дрожащем круге света разворачивалась биологическая драма библейского масштаба. Мутная капля невской воды оказалась перенаселенным мегаполисом: мириады крошечных существ — инфузории, бактерии, простейшие — метались в хаотичном броуновском движении, яростно пожирали соседей и делились с пугающей, почти промышленной эффективностью. Целая вселенная, замкнутая в объеме булавочной головки. Вселенная, о существовании которой человечество до сего дня пребывало в счастливом неведении.
Оторвавшись от прибора, я ощутил странное головокружение — эффект темпорального диссонанса. Человек двадцать первого века, выросший в мире антибиотиков, стерильных боксов и электронных сканеров, сейчас смотрел на фундамент микробиологии сквозь призму восемнадцатого столетия. То, что для моего времени стало банальной строчкой в школьном учебнике, здесь, среди париков и свечей, ощущалось как прикосновение к божественному замыслу. Или к дьявольскому — зависит от точки зрения. Для них это была чистая магия, откровение, срывающее покровы с мироздания.
— «Анималькули», — благоговейный шепот Левенгука прорезал тишину. — Зверьки. Они повсюду. В речной воде, в черноземе, даже на наших зубах. Мы дрейфуем в океане невидимой жизни, граф, даже не подозревая об этом.
— Страшно представить, какой зоопарк циркулирует в голубой крови монархов, — усмехнулся я, возвращая латунный тубус владельцу.
Меня напрягала информация из Европы. Гонка вооружений переключилась на следующую передачу — самую опасную. Началась охота за интеллектуальным ресурсом. Европейские монархи, получив несколько болезненных уроков, наконец осознали: проигрыш обусловлен дефицитом не штыков, а инженерных решений. До них дошло, что мои паровозы, ракетные станки и химические заводы имеют мало общего с чудесами, являясь продуктом точного, холодного математического расчета. И теперь этот расчет пытаются украсть, перекупить или, на худой конец, скопировать методом обратного инжиниринга.
Я опережал их эпоху на столетия. Мои технологии были контрабандой из будущего, артефактами иной цивилизации. Однако наука — штука универсальная, она не терпит монополии. Это метод, алгоритм познания. Если противник начнет копать в нужном направлении, если соберет своих Ньютонов, Лейбницев и Гуков в одном закрытом бюро, поставив перед ними единственную задачу — «разобрать русского медведя на запчасти», — они неизбежно сократят разрыв. Инерция мышления преодолима, это вопрос времени и ресурсов.
Я заметил Якова Брюса. Прорезав толпу придворных как ледокол, Звездочет без лишних церемоний положил перед царем сложенный лист бумаги. Вид у фельдмаршала был такой, словно он лично увидел в телескоп конец света. Я поспешил к нему и услышал его слова:
— Из Вены, Мин Херц. Срочная депеша.
Петр, секунду назад смеявшийся над какой-то шуткой Екатерины, мгновенно сменил выражение лица. Веселье слетело с него, как шелуха. Выхватив бумагу, он впился взглядом в строчки, и с каждой прочтенной фразой его лицо все больше напоминало гранитный барельеф.
Резкий жест руки потребовал тишины. Скрипач, не заметивший знака, продолжал выводить жизнерадостный пассаж, но яростное шиканье свиты заставило его смычок замереть в воздухе.
— Алексей! Граф!
Мы выдвинулись к столу. Меншиков тоже придвинулся поближе, превратившись в слух.
— Читайте, — бросил Петр, и в этом коротком слове лязгнул металл.
Листок, переданный мне, оказался тончайшей папиросной бумагой — классический носитель для голубиной почты или тайника в двойном дне табакерки. Беглый анализ текста заставил внутренности сжаться в ледяной узел.
Сухие цифры отчета кричали о надвигающейся катастрофе. Коалиция завершила мобилизацию. Сто тысяч штыков, регулярные части, элита: австрийские гренадеры, английская морская пехота, профессиональные наемники со всей Европы. Арсеналы Вены и Лондона выпотрошены подчистую. Они отлили новые пушки — тяжелые, дальнобойные осадные орудия. Им удалось скопировать наши кремневые замки — грубая, кустарная работа, но убивать она будет исправно. В английских доках концентрируется флот, лес мачт закрывает горизонт. План утвержден окончательно: удар весной, синхронизированный с таянием снегов.
Финальным аккордом шла цитата из перехваченной переписки герцога Мальборо: «Русский медведь спит в берлоге, убаюканный миром и лестью. Мы разбудим его штыком в бок. И снимем шкуру раньше, чем он успеет открыть глаза».
Я молча передал шифровку Алексею. Царевич пробежал глазами текст, и его губы сжались в тонкую, бескровную линию. Он, как и я, видел за этими сухими строчками не просто перемещение войск, а гигантский каток, готовый расплющить его страну.
