Абиссинец 1890. Том 7 (СИ) - Насоновский Сергей (лучшие бесплатные книги txt, fb2) 📗
— Родная сестра. Только дед с ней сильно рассорился. Она уехала, а он и поминать о ней запретил. Я совсем малая тогда была. Вроде лицо помню, а может, сама себе придумала.
Саша помолчала.
— Из-за чего разошлись, не знаю. Мама не объясняла. Сказала только, что оба наговорили лишнего, а после никто уступить не захотел. Тетка с дедом с того времени не общалась, а мама письма получала. Последнее из Владивостока пришло. Я однажды застала ее за письмом. Она сперва спрятала, потом сама меня позвала и рассказала. Велела молчать, чтобы дедушке ни слова. Вот так и жили. Перед смертью мама просила сохранить письмо. Сказала, может, когда-нибудь понадобится.
— Оно у тебя?
Саша покачала головой.
— На выселке. Помнишь, за вещами приезжали? Я тогда тайник проверила. Письмо на месте было, только взять его не решилась. Потом все откладывала. Думала, заберу, когда на пасеку вернусь. Теперь вот приехали к маме, и…
Она не договорила, взяла платок и вытерла слезу.
— Заберем сегодня, — сказал я. — Все равно собирались выселок проверить.
— Да. Думаю, пришло время.
Перед уходом Саша коснулась креста ладонью и тихо сказала:
— Я не одна теперь, мама. Ты не беспокойся, у меня теперь своя семья.
Я отвернулся, будто поправлял лопату. Саша подошла сама, взяла меня под руку, и мы пошли к воротам.
У саней она развязала узелок, достала сверток постных блинов и отдала Елизавете Филипповне, которой мы помогали расчищать могилы.
— Помяните матушку мою.
Та перекрестилась и приняла блины. Саша помогла ей укрыть ноги полостью, после чего забралась в наши розвальни.
К Семену Петровичу ехать нужно было за станицу. Его, как старовера похоронили отдельно, на холмике возле молодой березки. Я помнил дорогу еще с тех дней, когда мы с Меренским помогали Апанасу Михалычу делать домовину.
Я быстро протоптал Саше тропку к могиле и взялся за лопату.
Она сняла с березовой ветки комок снега, нависший над крестом.
— Он же и зимой без дела не сидел, — сказала Саша. — Пчел проверит, в доме управится и за дерево берется. То рамки чинит, то новые делает. Я с одного конца стола, он с другого. Начну ножом торопиться, сразу по рукам: «Не полено тешешь, погоди». Потом сам покажет. Стружку велел в короб собирать, на растопку.
Она улыбнулась, вспоминая.
— Сердитый был. Зато всему-то меня выучил. Без него я бы и вовсе пропала.
Мы помолились, Саша проверила, как держится крест, и двинулась к саням.
К выселку добрались около полудня. На открытых местах уже пригревало, но в лесу снегу еще было полным-полно.
Из трубы дедова дома тянулся дым. Во дворе под навесом стояли сани изыскателей, возле сарая лежали измерительные жерди. Лошадь жевала сено.
Я привязал кобылу, закинул винтовку за спину и пошел за Сашей.
В горнице было жарко и душно. За столом сидели оба рабочих. На полу стояли грязные миски, возле печи валялся мокрый валенок. Один при нашем появлении поднялся, другой только повернул голову.
Пьяны, и порядком.
— Петр Сергеевич где? — спросила Саша.
— С проводником ушел, — ответил поднявшийся. — По промерам своим. Скоро будут.
Саша отодвинула носком сапога пустую миску и прошла к печи. Возле щепы лежала расколотая рамка от улья. Жена подняла ее, повернула к свету.
— Это из сарая взяли?
Рабочий пожал плечами.
— На растопку. Сухая была.
— Дрова же под навесом есть.
— Сырые ваши дрова. Печь ими попробуй растопи.
Саша положила рамку на стол. Улыбки, с которой она вспоминала деда, уже не осталось.
— Дрова вы сами заготавливаете. Так и записано. Пасечное вам трогать запрещено. Где остальное, что из сарая принесли?
Сидевший откинулся к стене.
— Да что ты с этой рухлядью носишься? Дом пустой стоял, мы его всю зиму греем. Спасибо бы сказала.
— За постой ваша партия деньги платит. Дом, сарай и навес вам дали. Мои вещи в печь бросать не дозволяли.
Она взяла обломок и двинулась к двери. Я отступил, пропуская. Пусть сперва глянет, что они успели испортить.
Рабочий поднялся с лавки, покачнулся и загородил ей дорогу.
— Погоди, хозяйка. Начальство приедет, с ним и говори. Не бабе нам указывать.
— С дороги уйди.
Он засмеялся, ухватил Сашу за локоть и попытался отодвинуть в сторону.
Я шагнул ближе и приложил его открытой ладонью. Рабочего качнуло, он стукнулся плечом о косяк. Саша выдернула руку.
— Не замай! К жене моей руки не тяни!
Он несколько мгновений смотрел на меня, потом полез снова. Я больше не бил: перехватил руку, развернул и прижал его к столу, взяв кисть на излом. Товарищ дернулся было вперед, но я глянул на него так, что тот икнул и остался на месте.
— Андрей, хватит. Отпусти.
Саша стояла рядом. Я ослабил хватку и отступил. Рабочий выпрямился, потер кисть, потом щеку. Желание что-то доказывать, кажись, пропало.
— Да погорячились, чего уж… — проговорил второй. — Вы простите, хозяйка. Родительский день сегодня. Сели своих помянуть, ну и лишнего вышло.
— А мое добро тут при чем?
— Ни при чем. Дурость наша. Только и у нас родные в земле лежат. Вы хоть сходить к своим можете, а нам до дому…
Он махнул рукой и сел. Его товарищ молчал, глядя в пол.
Я уже собирался сказать, что про покойных следовало вспоминать до выпивки и такого хамства, но осекся. Перед глазами встала та старушка у четырех могил. Потом вспомнил собственную матушку. Мне ведь к ней тоже не сходить.
Саша провела пальцами по расколотому краю рамки и положила ее на стол.
— Поминать вам не запрещают, — сказала она уже тише. — Только зачем напиваться так?
Рабочий потянулся было к кружке, одумался и убрал руку.
Мы с Сашей переглянулись. Продолжать отчитывать их прежним тоном уже не хотелось. Может, и вправду сели вспомнить родителей, а после удержаться не смогли.
— Дождемся Петра Сергеевича, — сказала Саша. — А вы пока все, что из сарая взяли, соберите. Я посмотрю.
Она нашла чистую тряпицу, намочила у умывальника и положила возле рабочего. Тот помедлил, но взял и приложил к щеке.
В сарае все оказалось не так худо, как мы успели себе напридумывать. Несколько дощечек пропало, одну рамку расколотили. В ящики залезали, но многое осталось целым. Саша заставила рабочих вынести все к дверям, сверяла и складывала обратно.
Когда Стулов вернулся с проводником, рабочие уже подмели пол в горнице и убрали грязную посуду. Только запах выпивки никуда не делся, да на столе лежала расколотая рамка.
Петр Сергеевич выслушал Сашу, прошел с ней в сарай и вернулся хмурым.
— Я ведь предупреждал вас. И опись показывал. Что за нужда такая была?
Один из рабочих опять заговорил про родительскую субботу. Стулов даже дослушивать не стал.
— Знаю я ваши субботы. Александра Семеновна, у них через день то праздник, то поминки. Вы нынче впервые увидели, а я с ними всю зиму тут мучаюсь.
Техник снял рукавицы и тяжело опустился на лавку.
— Когда трезвые, работают хорошо. Потому и терпел. Уже хотел отправить обоих, да, ежели честно, жалко дурней: семьи у них, жалование домой отправлять надо. Все надеялся, что образумятся.
Получивший по щеке поднял голову.
— Петр Сергеевич, да мы…
— Что вы? Пока мы с проводником по снегу лазали, вы тут напились. В чужое добро полезли. Хозяйке нахамили. Я дом принимал, мне перед Александрой Семеновной отвечать. А вы опять будете обещать, что это последний раз?
Он посмотрел на нас.
— Мы здесь важным делом заняты. И дело это государственное, с меня за него спросят. Хватит, натерпелся. Обоих отвезу в станицу и напишу начальству, чтобы замену прислали.
Мне стало жаль их родных, что ждали дома жалование этих обалдуев. Только Стулов, похоже, уже дошел до ручки.
Пока во дворе грузили пожитки, Саша отперла свою комнату и позвала меня. Я помог отодвинуть тяжелую полку. За ней она нашла узкую дощечку, подцепила ножом и вынула из щели плоский сверток.
