Абиссинец 1890. Том 7 (СИ) - Насоновский Сергей (лучшие бесплатные книги txt, fb2) 📗
За спиной Огородника раздались возгласы:
— Истинно так.
— И на границе не посрамил.
По людям прошел одобрительный гул. Овсянников оглядел собравшихся.
— Когда я сюда приехал, — начал он наконец, — думал, что мне придется учить вас службе.
Кто-то негромко хмыкнул.
— Вот теперь и сам над этим смеюсь. Многому вас действительно пришлось учить. И спорить поначалу приходилось немало. Да только и вы мне науку преподали, нисколько не меньшую. Одно дело устав знать, другое вот так границу защищать, когда за спиной свои семьи, а помощи иной раз ждать неоткуда.
Он помолчал.
— Господа казаки, благодарствую, что приняли меня со всем сердцем в родной станице. Берегите Лончаково, Степану Анисимовичу в делах помогайте, молодежь учите крепко! — Он поклонился.
Глеб Маркелович завернул подаренный образ в рушник и положил в свой саквояж.
Потом крепко пожал руку Огороднику, следом Албазову, Гордееву, Юдинцеву и старикам, стоявшим рядом.
Крестный поднялся в кошеву. Овсянников поставил ногу на подножку, потом обернулся.
— Ну, станичники, бывайте.
— С Богом, Глеб Маркелович!
Ответило сразу столько голосов, что их эхо прокатилось над площадью.
— Доброй службы!
— Ангела-хранителя в дорогу!
— Не забывайте Лончаково!
Овсянников снял фуражку, коротко поклонился и сел в кошеву.
Возница подобрал вожжи, и лошади тронулись. Казаки, сопровождавшие их, двинулись следом.
Я посмотрел на пустое крыльцо.
Когда Глеб Маркелович приехал в Лончаково, я не раз думал, что с таким атаманом мы еще хлебнем горя. И хлебнули поначалу, да вот только теперь почему-то было жаль, что он уезжает.
Завьялов стоял возле двери, сунув руки за пояс.
— Все? — спросил он, когда последний всадник скрылся.
— Вроде того.
Макар глянул на расходящихся станичников.
— Ну, теперь нам тут самим не оплошать надо.
После проводов я попросился у Макара на кладбище. Сегодня была родительская суббота, и я надеялся, что хоть на этот день от службы освободят. Потом мы с Сашей собирались на ее выселок.
— Езжай, — разрешил Макар. — Только к вечеру отметься, как воротишься.
Саша вернулась домой, я сходил к Крабовым за кобылой и розвальнями, на которые положил сено и полость укрыться. Амур пытался увязаться следом, но с крыльца спуститься не успел: Саша подхватила его на руки.
— Дома посидишь сегодня, Олег днем заглянет, покормит. — Она протянула мне нашего сторожа.
Я забрал кутенка, отнес в горницу и притворил дверь.
К часовне двинулись не спеша. Я вел кобылу под уздцы, Саша шла рядом. Народ уже собирался: старики с молитвословами, женщины с поминальными книжечками, ребятишки. Огородник стоял у аналоя, Филипп подавал ему записки и помогал с чтением.
Мужчины потеснились, пропуская меня. Саша прошла на женскую сторону. Денис Иванович читал имена, а с другой стороны доносилось сдержанное всхлипывание.
После молитвы станичники, чьи близкие были похоронены здесь, направились к кладбищу. Стариков и детвору подвозили, остальные шли пешком. Лопаты и метелки везли в санях. Несколько молодых казаков успели уйти вперед и теперь расширяли тропу у ворот, чтобы люди не толкались в узком заснеженном проходе.
Я оставил кобылу возле других упряжек, вытащил лопату. Саша взяла узелок и пошла впереди.
Между крестами расходились дорожки. Наст снимался большими пластами, а возле оград снег слежался так плотно, что приходилось разбивать его ребром лопаты.
Варвара Прошина стояла возле мужниной могилы с тремя детьми. Кирька расчищал проход, Оська отбрасывал снег к ограде. Старший Прошин помогал ему маленькой лопатой, младший держался за материнскую юбку.
Кирька заметил меня, кивнул и отступил, пропуская Варвару с детьми к кресту.
Закончив, Кирька с Оськой перебрались к соседней ограде. Там пожилая казачка пыталась отгрести снег дощечкой. Звали ее вроде бы Елизаветой Филипповной Погодиной.
Я тоже остановился помочь. Саша поддержала бабушку под локоть, пока мы освобождали проход. Елизавета Филипповна поблагодарила, поправила сбившийся платок и принялась негромко рассказывать, кто у нее здесь лежит. Сын, его жена, двое маленьких. Имена я не запомнил. Запомнил, как она показывала рукой: сначала на большой крест, потом на низкие рядом.
У Звягиных снег тоже расчистили.
Настасья Павловна держала за руку младшего. Двое старших стояли перед крестом отца, сняв папахи. Один то и дело поглядывал на брата и повторял за ним поклоны.
Я хорошо помнил ту подводу под серой холстиной. Михаила привезли утром, после боя. Настасья закричала, еще не увидев его лица. Тогда крестный сказал, что помогут всем миром поставить его детей на ноги. И вот они, эти мальчишки.
Настасья заметила нас и кивнула. Саша подошла, обняла ее. Я снял папаху, перекрестился.
Дальше, возле старого креста, сидела баба Серафима. Подстелила на край лавочки сложенную рогожку, поставила ноги на дощечку и рассказывала покойному мужу новости.
— Петр-то воротился. Сам дошел, пешком. Мы уж с Нюрой и не чаяли…
Она замолчала. Потерла переносицу через платок и продолжила, уже совсем тихо. Саша придержала меня за рукав, и мы обошли по соседней тропке.
Возле одной из дальних оград стоял Юдинцев. Без саквояжа, папаха лежала на лавке. Роман Васильевич осторожно счищал с перекладины наледь, стараясь не задеть потемневшие буквы.
— Жена его здесь, — шепнула Саша.
Я посмотрел на фельдшера. До этого почти не думал, что и у него было свое горе. Видел его возле раненых, с пузырьками, иглой, в окровавленном переднике. Он сердился, поддевал, ругался, вытаскивал людей с того света. А сюда приходил один.
Юдинцев обернулся на шаги, заметил нас и кивнул. Мы не стали подходить и лезть с расспросами.
За оградами тянулись другие ряды. Новые кресты еще не потемнели, на старых едва различались надписи. Между большими стояли маленькие, иногда по нескольку подряд.
Хунхузы, река, тайга, болезни. А сколько здесь положили без единого выстрела. Не оказалось вовремя лекарства, не было рядом человека, способного помочь.
Пока ходишь по станице, все больше видишь работу и жизнь: срубы ставят, дрова возят, скотину кормят. Смотришь на молодежь, на ребятишек и думаешь, что людей в Лончаково прибавляется. А сюда придешь и видишь кресты до самого леса. Казалось, лежит тут уже ненамного меньше людей, чем живет сейчас в станице, а то и больше.
На соседней тропке женщина плакала, уткнувшись в мужнин полушубок. Он гладил ее по спине, не пытаясь отвести от могилы.
Останавливались и у могил, к которым никто из родных не пришел. Поправят перекладину, расчистят место перед крестом, помолятся и идут дальше. Кое-где родных уже не осталось, а кое-кто был на службе или жил далеко. За могилами ухаживали всем обществом.
Глядя на все это, я вспомнил своих. Батя лежал под камнями далекого Сагалло. Матушка осталась на Кубани. Ни снег убрать, ни поклониться над могилой я теперь не мог.
Саша молча взяла меня за руку. Постояли немного, потом она повела меня к невысокому деревянному кресту в дальней стороне.
— Здесь мама моя.
Саша поставила узелок возле ограды и стала смахивать снег с перекладины. Я расчистил тропку, потом осторожно снял верхний слой с могильного холмика. Жена подобрала сухие веточки, застрявшие у основания креста, отступила и перекрестилась.
Некоторое время мы молчали.
— Помню, как она меня причесывала, — сказала Саша. — Усадит перед собой, а я верчусь. То на двор надо, то к деду. Она и сердится, и смеется. Одну косу заплетет, а я уже вскочила, вторую не даю. Все куда-то торопилась…
Жена провела ладонью по платку, будто проверяя, на месте ли он.
— Теперь бы посидела.
Я прислонил лопату к ограде и подошел ближе. Саша смотрела на крест и чуть шевелила губами.
— Андрей, у мамы ведь сестра была. Старшая.
Я повернул голову. Про свою тетку она мне прежде не рассказывала.
