Казачья воля (СИ) - Градов Константин (книги без регистрации бесплатно полностью .TXT, .FB2) 📗
Больше не взяли ничего: ни сапог, ни мешков, ни сала. Тимофей сказал: не за тем шли.
— И сала не взяли? — сказал Гаврила.
— И сала.
— Тимоха. Там же сало.
— Там же и часовой был живой, — сказал Тимофей. — Полезли бы в кладовую — он бы у нас лишних десять минут в ногах путался. Мне эти десять минут дороже сала.
Гаврила посмотрел на цинки у своих ног и согласился.
Тимофей отставил пустой цинк и доложил, как было.
— Часовых двое. Смена в час. Мы взяли не склад, а дорогу.
— Как?
— Возчик у них ходит от склада к хутору за молоком. Кажный день, к утру. Мы его встретили за версту и попросили сказать часовым, что подвода застряла в промоине и что надо идти толкать.
— И он сказал?
— Сказал.
— А если б не сказал?
— Тогда мы бы лезли через плетень и вышло бы хуже, — сказал Тимофей. — Он сказал. Один пошёл толкать. Второй остался. Второго мы связали, а того, что пошёл, встретили на обратном ходу.
— А возчик?
— А возчик пошёл за молоком, — сказал Тимофей. — Он про нас доложит нынче же к вечеру. Мы ему велели доложить.
Гаврила поднял брови.
— Велели?
— Велели. — Тимофей повёл плечом. — Он мужик семейный. Ему за молчание завтра голову снимут, а за донос ничего не будет. Пусть доносит. Он про нас знает одно: четверо, конные, ушли на север. А ушли мы на восток.
Он повернулся ко мне.
— Дорога та теперь для нас закрыта, — сказал он. — Второй раз мы там не пройдём, и склад они уберут. Я это знал, когда шёл.
— Знал и пошёл.
— Знал и пошёл, — сказал Тимофей. — Потому что нам пятьсот патронов сегодня нужнее, чем эта дорога в мае.
Добавить было нечего.
— Годится, — сказал я.
Тимофей коротко кивнул и пошёл заводить лошадь.
Вечером снаряжали диски.
Гаврила с номером просидели над тремя дисками до темноты. Гаврила подробно объяснял, как ставить патрон, проверять пружину и смотреть за подачей.
Номер слушал и один раз спросил что-то, и Гаврила ответил ему длинно и охотно.
Я стоял в дверях и не мешал.
— Ну вот, — сказал Гаврила, закончив. — Теперь у каждого патрона родословная есть. Этот вот — с Кривой балки, а тот — с брода, ещё мартовский.
— Ты их что, помнишь?
— Не помню. Я вру. — Он поставил третий диск в мешок. — А только оно как-то легче, когда думаешь, что помнишь.
Оставшиеся.303 Кузьмич запер в малом ящике с выжженным кругом и просмолённым шнуром.
Я вышел на баз.
На базе Мишка сидел на перевёрнутом корыте и вёл обещанный ему счёт ящиков: сколько чего стоит в оружейной и с какой меткой. Зарубки он делал на четырёх палочках.
— Дядя Степан. А зачем четыре?
— Четыре чего?
— Палочки. Я бы на одной уместил.
— На одной уместишь, — сказал я. — И одну потеряешь.
Он подумал.
— А если все четыре потеряю?
— Тогда придёшь и скажешь, что потерял. Сразу, а не через неделю.
— И что будет?
— Пересчитаем, — сказал я. — Это долго и скучно, и оттого ты их не потеряешь.
Мишка обдумал это и спрятал палочки в сумку — все четыре и в разные углы.
Глава 17
«Заложники»
В Затонский я въехал десятого, около полудня, и въехал не таясь, потому что таиться было уже не от кого.
Их ушло часа четыре назад.
Хутор стоял на улице. Не толпой — по одному и по двое, у своих калиток, и все смотрели в одну сторону, туда, где на дороге ещё висела пыль.
Наша калитка была открыта настежь, а вертушка сорвана с верхней петли.
Во дворе было тихо.
Дверь в курень стояла нараспашку, в сенях валялась опрокинутая кадушка, и от неё через порог тянулся тёмный водяной след с уже подсохшими краями.
Насти не было.
Отца не было.
Собака сидела под крыльцом и не вышла. Я присел и позвал её. Она вильнула хвостом и осталась под крыльцом: за полтора месяца она ко мне привыкла, но с утра во двор входили чужие, и теперь она была не про меня.
Я обошёл двор, сарай, гумно и вернулся к крыльцу. Только тогда позволил себе думать о том, кого именно увели и куда.
Настя пришла сама, через четверть часа, со стороны задворков.
Она шла быстро, с пустыми руками, простоволосая, и, когда увидела меня, остановилась и стояла шагов пять.
Потом подошла и села на приступку.
— Батю взяли, — сказала она.
— Когда?
— В седьмом часу.
— Ты где была?
— У колодца.
Она сказала это ровно, и я не сразу понял, что она мне ответила не про колодец.
— По воду?
— По записке, — сказала Настя. — Я под третий камень клала. Мне надо было к семи, и я вышла в шестом.
Она подняла на меня глаза.
— Если б я вышла в восьмом, я бы сидела с ним, — сказала она.
Я молчал.
— Я, Стёпа, оттого и цела, что ты меня в это впутал.
— Да.
— И батя оттого и взят, что ты его сын.
Вот тут отвечать было нечего, и я не стал.
Настя посидела, потом встала и пошла в сени, и стала поднимать кадушку, и подняла, и стала собирать с пола то, что рассыпали, и всё это делала быстро и молча, и я стоял и смотрел, и не мешал ей, потому что мешать в такую минуту — последнее дело.
— Сколько их было? — спросил я через минуту.
— Восемнадцать. Я считала из-за плетня Журавлёвых.
— Дыба был?
— Был. Он с подводы не слезал.
— По дворам ходили или сразу?
Настя остановилась с тряпкой в руках.
— Вот это самое я и хотела тебе сказать, — сказала она. — Они не по дворам ходили. Они по бумаге ходили.
— Как это?
— Так. Один шёл с листом. Подойдёт к калитке, поглядит в лист, назовёт фамилию — и заходит. А в соседнюю не заходит вовсе.
— К кому не зашли?
— К Ефимовым не зашли. И к Плужниковым не зашли. — Она сжала тряпку. — А у Плужниковых старик, и он на майдане в марте громче всех кричал.
— И что у Плужниковых?
— А у Плужниковых нет никого на фронте, — сказала Настя. — Ни сына, ни зятя. Сын у них помер в семнадцатом.
— И они это знали?
— Знали. — Настя выжала тряпку. — Тот, что с листом, у Ефимовых спросил через плетень: «Ваши все дома?» Ему сказали: все. Он поглядел в лист и пошёл дальше.
— Значит, у него в листе стояло, кто где.
— Значит, стояло, — сказала Настя. — Стёпа. Откуда у них такой лист?
Я не ответил.
Лист у них был оттого, что в феврале нас переписали всех, и оттого, что в марте мы ушли по семьдесят человек с хутора, и оттого, что каждый ушедший оставил дома тех, кто остался.
Я стоял и слушал, как во мне это укладывается.
— Значит, брали не за то, что говорил, — сказал я.
— Брали за то, чей ты, — сказала Настя. — Кто у кого ушёл с оружием, того родню и брали.
— Сколько взяли?
— С нашего хутора девять. И по Кривому, сказывают, брали, и в Журавлёвых заходили.
— К Полине?
Настя посмотрела на меня.
— Полина в Вёшенской, — сказала она. — А мать её дома.
— Взяли?
— Не взяли. У Журавлёвых сын у красных, — сказала Настя ровно. — Их не тронули.
Посыльный от Дыбы приехал к переправе на другой день, одиннадцатого, к вечеру.
Он приехал открыто, с белой тряпкой на палке, и остановился на том берегу, у самой воды, и дальше не поехал.
Архип встретил его на середине гати.
Бумагу он привёз одну, и в ней было три пункта.
Первое: снять оба поста у переправы и отвести людей за балку, освободив дорогу с юга.
Второе: выдать Беркутова Степана Тихонова живым, к утру четырнадцатого апреля.
Третье: в случае неисполнения того или другого — с взятыми будет поступлено по законам военного времени, начиная с четырнадцатого, и далее по десять человек через сутки.
Подписи не было. Внизу стояло: «по указанию т. Северина».
Посыльный ждал ответа до темноты.
Ему вынесли воды и хлеба, потому что так заведено. Воду он взял, хлеба не взял.
— Ответ будет? — крикнул он через воду.
— Будет, — сказал Архип. — Только не нынче.
