Казачья воля (СИ) - Градов Константин (книги без регистрации бесплатно полностью .TXT, .FB2) 📗

— Мне велено привезти.

— Ты и привезёшь, — сказал Архип. — Четырнадцатого утром.

Совет собрали в тот же вечер, в кошаре.

Пришли: Брыкин с двумя своими, Тимофей, Гаврила, Архип, старшой с дальнего поста и мастеровой, которого я позвал сам, потому что он один во всём секторе умел говорить только по делу.

Бумагу прочли вслух дважды.

— Ну, — сказал Брыкин. — Первое отпадает.

— Почему? — спросил старшой с поста.

— Потому что, если мы отойдём за балку, они пройдут по этой дороге до Вёшенской и им никто не помешает. И тогда через неделю заложников будет не девять, а тысяча.

— Это ты гладко говоришь, а у меня там свояк сидит.

— И у меня племянник, — сказал Брыкин. — Только я тебе про дорогу, а не про свояка.

Спорили полчаса. Каждый говорил о своей цене: старшой — о свояке, Брыкин — о дороге, Тимофей — о людях на постах.

Потом дошли до второго пункта, и стало тихо.

— Ну? — сказал Брыкин, глядя не на меня.

— Что — ну?

— То, что второй пункт про тебя.

— Про меня.

Тимофей положил обе ладони на колени.

— Степан Тихонович. Ты хочешь идти.

— Хочу.

— Ты понимаешь, что это дурь?

— Понимаю.

— Тогда чего мы сидим?

— Сидим потому, — сказал я, — что я хочу, чтоб вы это сказали вслух, а не я сам себе.

Гаврила заговорил не о деле.

— Стёпа. Ты пойдёшь, тебя возьмут, а через день выведут и покажут хутору. И бате твоему тоже покажут. И после этого его всё равно поведут на этап.

— Это ты откуда знаешь?

— А я не знаю, — сказал Гаврила. — Я так думаю.

— Мало.

— Мало, — согласился Тимофей. — Так давайте проверим.

Проверять пошли к пленным.

Их у нас держали в том же амбаре. После побега Жгуна с брода осталось двое; к концу марта к ним прибавили задержанных из соседних разъездов, и теперь сидели они плотно, а кормили их тем же, чем ели сами, то есть плохо.

Я взял двоих: того молодого гонца, которого мы поймали в марте, и одного пожилого, из обозных, который сидел с конца марта и который за это время успел починить нам две подпруги.

Спрашивал я не сразу и не про то.

Сначала про их порядок, про то, кто у них чем ведает, кто пишет бумаги и кто их подписывает. Обозный отвечал охотно и подробно, потому что ему было скучно, и оттого рассказал больше, чем собирался.

— А заложников у вас как? — спросил я наконец.

— Заложников? — Обозный поскрёб щёку. — Заложников держат.

— Я знаю, что держат. Я спрашиваю: если тот, кого требуют, придёт сам, — их отпускают?

Он посмотрел на меня и понял, о чём речь, и посмотрел иначе.

— Врать тебе не стану, — сказал он. — Я одного такого случая видал. Под Мигулинской, в феврале. Пришёл человек сам, за брата.

— И что?

— И ничего. Брата не выпустили.

— Почему?

— А потому, что брат уже был не тут, — сказал обозный. — Его двумя днями раньше на этап угнали. А тот, кто пришёл, про это не знал.

— А ему что сказали?

— А ему сказали: он у нас. — Обозный отвернулся. — Оно ведь как. Тому, кто наверху бумагу пишет, он и правда «у нас». По списку у нас. А что его вчера увели — это в другой бумаге.

Молодой гонец всё это время молчал и вдруг сказал:

— Это не всегда так.

— А как?

— По-разному, — сказал он. — Иной раз и отпускают. Ежели он им нужен, тот, кто пришёл, — они отпустят двоих-троих, чтоб про это рассказали. Им это выгодно.

— А если не нужен?

Он не ответил.

Я вышел из амбара, и Тимофей вышел за мной.

— Ну? — сказал он.

— Ничего, — сказал я. — Мы узнали ровно то, что и так знали: может так, а может этак.

— Нет, — сказал Тимофей. — Мы узнали другое.

— Что?

— Что там две бумаги. — Он остановился. — Одна — где они в списке, а другая — где они на самом деле. И покуда мы не знаем, в какой бумаге твой отец, всё остальное — гадание.

Я стоял в темноте у амбара. Скоро вышло три решения, и все три были плохие.

Отдать переправу — значит открыть дорогу и через неделю получить не девять заложников, а весь округ. Этого нельзя.

Прийти самому — значит отдать себя, не зная, купит ли это хоть одного человека и будет ли среди отпущенных отец. После этого разъезд останется без старшего, посты без порядка, и всё, что стоило Семёна и того проводника, рассыплется за неделю.

Оставалось третье, и оно было хуже обоих, потому что никакой гарантии у него не было вовсе.

— Пойдём к Брыкину, — сказал я.

Брыкин выслушал и долго молчал.

— Одна попытка, — сказал он наконец. — Одна. И оба поста стоят. Хоть ты там всех положи — посты стоят, и ежели ты их снимешь, я тебя сам под суд отдам, и Кудинову доложу, и мне за это ничего не будет.

— Понял.

— И людей ты берёшь только своих. Из сектора ни одного.

— Их шестеро.

— Значит, шестеро, — сказал Брыкин. — Ты сам придумал, что мало людей лучше многих. Вот и живи с этим.

— Живу, — сказал я.

— Плохо живёшь, — сказал Брыкин. — Но правильно.

Он рубанул ладонью воздух — коротко, вполсилы.

— И вот ещё что, — сказал он. — Ежели у тебя не выйдет, ты назад не приходи и в петлю не лезь. Ты мне тут нужен. У меня, кроме тебя, участок держать некому, и мне на твоего отца, ежели по-честному, наплевать.

Он сказал это грубо и в глаза. Я кивнул: такую правду было легче принять, чем утешение.

Уже у лошади он остановился.

— Гляди сюда. Про заложников хутору не говори, что мы решили. Скажи, что думаем.

— Почему?

— Потому что в секторе четыреста человек, и у сорока из них там родня, — сказал Брыкин. — И ежели эти сорок нынче узнают, что мы за них переправу не отдадим, я не поручусь за то, кто из них завтра будет стоять на посту.

Он посмотрел на меня.

— И не гляди так. Я про людей говорю, а не про измену. У кого мать в амбаре — тот тебе не изменит. Он просто ничего не услышит, когда мимо него пойдут.

— И что делать?

— Ставь их подальше от той дороги, — сказал Брыкин. — Всех сорок. И не объясняй.

К вечеру двенадцатого сведения сошлись — по кускам и от разных людей.

Первым принёс Архип.

Он ушёл в ночь с одиннадцатого на двенадцатое и вернулся двенадцатого к вечеру. За день лежал в трёх местах и один раз подходил к самому плетню.

— Двор хозяйственный, — сказал он. — На дальнем краю станицы, где раньше было ссыпное. Два амбара, конюшня, навес. Обнесено плетнём в рост, а с задней стороны — забором в доски.

— Заложники где?

— В левом амбаре. Я их не видел. Я слышал.

— Сколько?

— Не считал, — сказал Архип. — Врать не буду. Много.

— Караул?

— Снаружи двое у ворот, один ходит вдоль плетня, один сидит на крыше конюшни. Этот на крыше — самый неудобный: он далеко видит и его самого не видать.

— А внутри?

— А внутрь я не ходил, — сказал Архип. — Смотреть пришёл. Внутрь не лез.

— А ночью?

— Ночью на воротах фонарь. Один, на столбе, горит до света.

— Значит, ворота освещены.

— Ворота освещены, — сказал Архип. — А плетень справа от ворот — нет. Столб стоит так, что тень от него ложится на плетень сажени на две. Я в этой тени полчаса пролежал.

Вторым принесла Полина.

Она приехала в Затонский на подводе с холстом и травами. Настоящий груз объяснял и дорогу, и остановки у знакомых дворов.

— В станице у меня две бабы, — сказала она. — Одна стирает на них с самого марта. Ей заносят и от неё забирают.

— И что она говорит?

— Она говорит, что с восьмого числа стирки прибавилось вдвое, а с одиннадцатого — опять убавилось.

Я сел.

— Убавилось?

— Ровно наполовину, — сказала Полина. — Она мне так и сказала: «Было тридцать рубах, а стало пятнадцать».

— А до восьмого?

— До восьмого — пятнадцать. С восьмого — тридцать. С одиннадцатого — опять пятнадцать.

Я взял уголь и написал эти три числа прямо на столешнице.