Июнь 1941 года (СИ) - Махров Алексей (читаем книги онлайн .TXT, .FB2) 📗
Немцы. Натуральные. Не «укропы» в натовском обмундировании. Не наемники.
Я поднял винтовку. «Маузер 98К». На клейме выгравировано: Waffenamt. И год выпуска — 1940.
Руки опустились.
Я смотрел на наших. Они были в старинных гимнастерках. Без бронежилетов, без разгрузок, без шевронов на рукавах, без липучек. Но смотрелись в своем обмундировании совершенно естественно, органично, не как ряженые
Осознание происходящего ударило под дых. Резко. Жестко. Больнее, чем прикладом.
Это не мой «укреп». Это не моя война. Это не мое время.
Глава 2
Как только схлынула горячка рукопашной, я обратил внимание на удивительную легкость во всем теле. Странную, пьянящую… Я стоял, слегка покачиваясь, среди трупов в серых мундирах, и вдруг осознал — ничего не болит. Совсем. Даже подвернутая лодыжка перестала беспокоить.
Это было неправильно. В моем возрасте после такого боя, «акробатических упражнений» на танке, стрельбы из станкача, рукопашной, борьбы «в партере» с тем здоровенным немцем, тело должно ныть и скрипеть, как несмазанная телега. Позвоночник — особенно поясница — должен напоминать о себе тупой, изматывающей болью. Колени — хрустеть.
А я сейчас не чувствовал ничего. Вообще ничего!
Я поднял руки и впервые за этот час внимательно их рассмотрел. Ладони. Тыльную сторону. Пальцы.
Это были не мои руки.
Мои — все в шрамах. Белые рубцы от мелких порезов и коричневые пятнышки заживших ожогов — следы многочисленных мелких «производственных» травм.
Эти руки были молодые. Кожа грубая, с въевшейся в поры грязью, но без единого шрама. Пальцы длинные, с обломанными ногтями и свежими ссадинами на костяшках.
Я судорожно задрал левый рукав гимнастерки. Ткань жесткая, неподатливая, пропитанная потом и пылью. На предплечье, чуть ниже локтя, должен был красоваться звездчатый шрам от пулевого ранения. Память о снайпере под Орехово, во время «контрнаступа». Пуля прошла навылет, раздробила кость, военно–врачебная комиссия потом долго решала — списывать меня или нет.
Сейчас предплечье было чистым. Гладкая, загорелая кожа. Никакого шрама.
— Вовчук! Мать твою за ногу, ты живой! — раздался сзади громкий голос.
Я обернулся.
Ко мне бежали двое. Первый — высокий, широкоплечий парень с лихо закрученными вверх кончиками пшеничных усов. На вид — лет двадцать пять. Лицо обветренное, красное от напряжения, но глаза сияют радостью. На воротнике выгоревшей добела гимнастерки виднеются красные петлицы с двумя треугольниками. Я с трудом вспомнил, что означает эта «геометрия» — звание сержанта.
Второй — совсем молодой, лет восемнадцати, тощий, но жилистый, ощутимо сильный, с острым кадыком и большими оттопыренными ушами. В руках держит винтовку СВТ с примкнутым ножевым штыком. Причем клинок в крови по самую гарду.
Они налетели на меня, как ураган. Сержант хлопнул по плечу так, что я едва удержался на ногах, а второй горячо обнял.
— Мы ж тебя за мертвого приняли! — в голосе сержанта звенела неподдельная радость. — Когда после артобстрела откопали. Лежишь, глаза стеклянные, не дышишь. Думали — всё, отбегался Володька. А ты, гляди ж ты…
— Вовчук, как же так? — тощий парень почти всхлипывал. — Ты ж не шевелился! Я тебя за руку брал — а ты холодный!
Я молчал. Язык прилип к небу. Я совершенно не знал, кто эти люди. Я не знал их имен. Я не знал, где я. Я не знал, кем был тот Владимир Сошников, за которого они меня принимают. Что он любил? Как говорил? Какие у него были привычки, жесты, интонации? Одна ошибка — и меня примут… ну, не за шпиона, конечно же, вот за сумасшедшего — запросто.
— Чего ты молчишь, Вовчук? — не унимался тощий. — Тебя контузило, да?
Контузия…
Точно!
Это выход.
Я моргнул. Раз. Другой. Постарался, чтобы взгляд стал мутным, расфокусированным. Рот приоткрыл. Покачнулся.
— Башка… — прохрипел я. Слова выходили каркающие, чужие. — Гудит… Ни черта не помню.
Сержант нахмурился. В его глазах мелькнуло беспокойство.
— Чего не помнишь–то?
— Ничего, — я обвел рукой вокруг. — Ничего не помню! Всё как в тумане. Как звать — и то с трудом… А вас… тоже не помню.
Я замолчал, изображая крайнюю степень растерянности.
Сержант присвистнул. Поскреб щетинистый подбородок. Переглянулся с тощим бойцом.
— Крепко тебя приложило, — констатировал он. Потом хмыкнул. — Ну, бывает. У меня в финскую одного парня так шарахнуло — он неделю вообще немой ходил. Потом отпустило…
Он шагнул ближе и заглянул мне прямо в глаза. Взгляд у него был цепкий, оценивающий, но не злой.
— Значит так, боец. Ты — Владимир Сошников. Вовчук. Девятнадцать лет тебе. Мы — из 54–й отдельной разведроты. Я — сержант Вячеслав Зимин. Можно просто «Зима». А это, — он кивнул на тощего, — твой детдомовский дружок. Красноармеец Олег Орлов. Помнишь его?
Я медленно перевел взгляд на тощего. Тот смотрел на меня с надеждой и страхом одновременно.
— Олег… — повторил я, словно пробуя слово на вкус.
— Да, Вовчук! — закивал тощий. — Мы ж с тобой с пятого класса вместе!
— Извини, — я покачал головой. — Не помню.
Лицо Орлова вытянулось. В глазах блеснула влага. Он сглотнул комок в горле, но ничего не сказал.
— Ладно, переживешь, — сержант Зимин хлопнул меня по плечу. — Сейчас главное — живой. А память… вернется. В бою быстро возвращается. Проверено.
Он оглянулся. Поле боя постепенно затихало. Наши собирали трофеи, перевязывали раненых, оттаскивали убитых. Раздавались стоны, тихая матершина, команды редких командиров. Неподалеку чадно горел танк, из него доносился характерный треск — рвались патроны.
— Слышь, Орлов, — Зимин мотнул головой. — Давай–ка отведем нашего героя в блиндаж. Пусть отойдет немного. А то после такого боя и здоровый с катушек слетит, а тут — контузия.
— Я его сам отведу, — Олег решительно взял меня за локоть. — Пойдем, Вовчук. Пойдем. Чайку выпьем, пока затишье. У нас вчерашние пирожки еще остались — некогда было сегодня угощаться. А теперь, вишь, пригодились…
Я молча кивнул и позволил вести себя по изгибам окопа.
Орлов шел впереди, то и дело оглядываясь. Я шел следом, жадно впитывая каждую деталь. Надо было запомнить всё. Каждый поворот. Каждую стрелковую ячейку. Каждого встречного бойца. Это была моя новая реальность, и от того, как быстро я в ней освоюсь, зависела моя жизнь.
Окоп был глубокий — в полный рост. Стены укреплены плетнем из ивовых веток и кое–где даже обшиты досками. Под ногами — земляной пол, устланный соломой. Всё это явно готовили не сегодня и даже не вчера — это были добротно построенные в мирное время позиции. Люди явно готовились к обороне, основательно закопались в землю.
Бойцы, мимо которых мы проходили, провожали меня доброжелательными взглядами. Кто–то кивал. Кто–то улыбался. Один, немолодой, с седыми висками и обожженным лицом, хрипло сказал:
— Здорово ты их разделал, парень. Правильно. Так им, гадам, и надо.
Я кивнул. Слов не было.
Оружие, которое я видел по пути, было как в учебниках истории и музейных экспозициях. Винтовки Мосина с примкнутыми игольчатыми штыками. Ручные пулеметы Дегтярева, «ДП–27» с характерным дисковым магазином сверху. В одной из ячеек сидел пулеметчик и как раз набивал диск патронами. Движения у него были быстрые, точные, привычные — видно, не одну сотню магазинов снарядил.
Потом стали попадаться красноармейцы почти поголовно вооруженные самозарядками «СВТ» и автоматами «ППД» — скорее всего мы дошли до «располаги» разведроты. Чуть дальше я заметил у одного из парней еще более редкий образец — автоматическую винтовку Симонова, «АВС–36». Я слышал, что это оружие было снято с производства еще до войны — обычным стрелкам оно казалось слишком сложным и капризным. Но здесь, в разведроте, ценили, видимо каждый ствол, способный вести автоматический огонь, и умели с ними обращаться.
Через пару минут ход сообщения вывел нас к блиндажу.
