Казачья воля (СИ) - Градов Константин (книги без регистрации бесплатно полностью .TXT, .FB2) 📗
Взяли их без шума, у самого размыва, когда подрядчик шёл под уздцы.
Он не испугался. Он оглядел нас, сосчитал и вздохнул.
— Ну вот, — сказал он. — Я так и знал, что этим кончится.
— Ты нас знаешь?
— Я вас не знаю и знать не хочу. Я знаю, что рано или поздно кто-нибудь эту подводу возьмёт. Она с хлебом, а нынче хлеб — это самая опасная вещь на свете.
— Сколько тебе до ворот?
— Час.
— Через какие заезжаешь?
— Через задние. У передних поворот узкий.
— Кто открывает?
— Тот, кто стоит.
— А тебя знают?
Подрядчик посмотрел на меня внимательно.
— Меня знают, — сказал он. — Меня знают в лицо, и я туда езжу с осени.
Вот это и было первое, чего мы не учли.
— Хорошо, — сказал я. — Поедешь ты.
Он замолчал.
— Ты поедешь на своём месте, с вожжами, и скажешь то, что говоришь всегда. Мальчишку мы оставим тут, а вместо него сядет наш. И под мешками поедут ещё двое.
— А если я закричу?
— Ты не закричишь, — сказал Тимофей.
— Это почему?
— Потому что ты и в феврале не кричал, — сказал Архип от лошади. — Ты в феврале нашего человека вёз в мешках до Кривого и никому не сказал.
Подрядчик долго смотрел на Архипа.
— Это не я, — сказал он.
— Это ты.
— Ну, положим, я. — Он поправил платок. — Только тогда я знал, что везу. А нынче не знаю.
— Нынче ты везёшь хлеб, — сказал я. — И на воротах скажешь про хлеб. Всё.
Он подумал.
— А после? — сказал он. — Мне после туда ездить.
— После тебе туда ездить не придётся, — сказал я. — Ни туда, ни куда.
— Ну хоть честно, — сказал подрядчик.
— У тебя дома кто? — спросил Тимофей.
— Баба и дочь.
— Далеко?
— На Кривом.
Тимофей поглядел на меня.
— К вечеру у него дома будут, — сказал он. — Вернётся живой — спросят с него. Не вернётся — спросят с них.
— И что ты предлагаешь?
— Ничего не предлагаю. Я говорю вслух то, о чём мы иначе вспомним послезавтра.
Подрядчик слушал молча.
— Теперь так, — сказал я ему. — Как выедешь со двора — не езжай на Кривой. Езжай к нам. Бабу и дочь заберём нынче же.
— А подвода?
— Подводу бросишь.
— Подвода не моя, — сказал подрядчик с тоской. — Подвода казённая.
— Тем более бросишь.
Он вздохнул так, будто ему разом перечислили все его несчастья, и полез на облучок.
Парнишку отвели за размыв, к двум постовым с дальнего рубежа. Оба остались с ним и в дело не пошли; после нашего возвращения его должны были отпустить.
Расположились так.
Подрядчик на облучке. Рядом с ним, вместо парнишки, шестой наш — молодой, которого Тимофей выучил первым и который умел молчать. Под мешками, в задке, легли я и Тимофей.
Архип пошёл сам по себе, полем, и должен был к нашему приезду лежать в той тени у плетня, где он лежал двенадцатого.
Гаврила со своим номером ушёл ещё раньше — с Льюисом, в обход, к тому месту за задними воротами, откуда простреливается выход в поля.
— Три диска, — сказал он мне на прощание.
— Помню.
— И ещё триста в мешке.
— Помню.
— Я тебе это говорю, — сказал Гаврила, — чтоб ты нынче на меня рассчитывал. А то ты за месяц привык, что нельзя.
В трёх дисках лежал сто сорок один. Ещё триста Гаврила взял в мешке отдельными пачками; восемьдесят три оставили в маркированном ящике на дальнем посту.
Ехали час.
Мешки давили на грудь, на каждой колдобине сползали ниже, а хлебная пыль забивала рот.
За версту до станицы подрядчик заговорил, не оборачиваясь и вполголоса, будто с лошадью:
— Слышь. У них там со вчерашнего конные.
Я приподнял край мешковины.
— Какие конные?
— А я почём знаю какие. Приехали к вечеру, десятка два, и стали во дворе. Мне баба сказала, у которой я молоко беру.
— Двор большой?
— Двор большой. Только теперь он не большой.
Задние ворота открыли сразу.
Открыл их не тот, кто открывал всегда.
Я лежал и слушал, и слышал, как заскрипело, и как подрядчик сказал своё «хлеб везу», и как ему ответили. И ответили ему не так.
— Стой. Чего везёшь?
— Хлеб.
— Кто такой?
— Да я ж через день.
— Слазь.
Голос был молодой, злой и совсем незнакомый: подрядчик после сказал, что этого на воротах он не видал ни разу.
Ворота были уже за спиной. Подвода стояла во дворе.
— Слазь, говорю. И мешки скидывай, поглядим.
Тимофей рядом со мной не шевельнулся.
Я досчитал до двух и вышел из-под мешковины.
Молодой воротный потянул винтовку с плеча, но наш парень с облучка уже стоял рядом: ударил снизу по ложе и вжал его в створку. Тимофей подхватил выпавшую винтовку и отшвырнул под подводу, а наш стянул воротному руки его же поясом и толкнул за колесо.
Дальше было три или четыре минуты, и я помню их не подряд.
Помню, что во дворе было светлее, чем я думал: уже начинало сереть, и горели два костра. У них грелись одиннадцать из вчерашних конных. Четверо держали винтовки, остальные поставили свои под навесом у конюшни.
Помню, что справа, у левого амбара, стояли выведенные.
Их было человек пятнадцать, и они стояли не как заложники, а как ждут подводу: с узлами, кучкой, и двое сидели на земле.
Их уже строили. Этап уходил не в полдень. Этап уходил на рассвете.
Помню Дыбу.
Он вышел из-за угла конюшни — с плетью, как всегда, — и он сначала не понял. Он видел подводу, возчика и людей у подводы и секунду думал, что это его люди.
Потом он понял.
Он не крикнул «тревога». Он повернулся и пошёл, быстро, к тем пятнадцати у амбара, и на ходу вытащил револьвер, и я закричал раньше, чем сообразил, что кричу.
Он выстрелил три раза.
Не в нас. В них.
Первый — в стоявших, второй — в них же, третий — уже падая, потому что к третьему выстрелу его достали и Тимофей, и я, и наш молодой с облучка.
Он упал у самой стены амбара и больше ничего не сказал.
Я подошёл к нему через минуту, потому что надо было забрать бумаги, если они при нём есть.
Бумаг при нём не было. Была плеть, был револьвер, был кисет и была сложенная вчетверо расписка о получении сорока пудов овса, и больше ничего.
Я стоял над ним и ждал, что во мне что-нибудь на это отзовётся.
Ничего не отозвалось. Было некогда.
Двое из тех пятнадцати остались лежать.
Дальше пошло совсем быстро.
От костров выстрелили дважды. Одна пуля пробила борт подводы, другая распорола мешок над моим плечом. Я лёг за колесом, Тимофей — за каменным корытом. Архип с тёмной стороны плетня прижал правую половину двора к амбарной стене, а Гаврила провёл очередью между кострами и навесом с винтовками. До оружия никто не добежал.
Из караулки полезли остальные конные, но второй номер показал Гавриле дверь, и очередь легла перед самым порогом. Дверь захлопнули; потом из двух окон стреляли во двор, не видя нас за подводой и корытом.
Конные, что грелись у костров, были не в сёдлах, и это решило всё: пока человек добежит до коновязи и сядет, проходит время, которого хватает.
Архип ударил от плетня — в тень никто не смотрел.
Гаврила за задними воротами дал длинную перед коновязью, и лошади там пошли. Те, кто пытался пройти к оружию вдоль конюшни, легли за колодой; остальные занялись лошадьми вместо нас.
— Амбар! — крикнул я.
Замок сбили прикладом.
В амбаре сидели ещё девять.
Они не вышли.
Они сидели в темноте у стены и не двигались, потому что за десять дней их выводили один раз и вывели тогда не всех.
— Свои! — сказал я. — Выходи.
Никто не встал.
— Наши, — сказал Тимофей от двери. Сказал он это ровным уставным голосом, которым за месяц выучил четырнадцать приданных. — По одному. Держаться за идущего впереди. Пошли.
Они встали и пошли.
Отца я нашёл не в амбаре.
Он был среди тех пятнадцати, во дворе, — среди тех, кого уже вывели и построили, и он стоял с краю, и на нём была та же шапка, в которой его взяли.
