Не декабрист (СИ) - "Д. Н. Замполит" (книга бесплатный формат .txt, .fb2) 📗
— Вырос…
— Говорят, что всего быстрей дети растут, когда их подолгу не видишь.
Сказано без упрека или желания поставить мне на вид, но меня все равно укололо — а сколько еще отъездов предстоит, сколько еще уколов?
Няньки перехватили сына, сзади загромыхали по ступеням дорожные сундуки, а нам подали чаю. Пока я согревался с дороги, Соня пересказывала основные события и самые важные письма — коротко, без словесных кружев:
— Рюмин писал трижды, продажи хлеба в этом году хорошие, с перекупщиками сумел договориться. Еще спрашивал, ставить ли казеиновый заводец во Владимирском имении, а то спрос растет. Смит и Причард дорогу на Каракубу успели до снега закончить, первую руду довезли и плавку сделали, но железом недовольны, мягкое. Обещались по весне иным манером попробовать. Кондрашов на французские станки не нахвалится, все уговаривает Гладкого приехать, а тот сомневается. Может, попросить Ивана Дмитриевича помочь?
— Пожалуй, да. А из коммерц-коллегии по жалобе ничего не слыхать?
— Нет, волокитят.
Это же просто чудо — светская барышня, фрейлина, из которой вышел бы отличный управляющий! И к тому же, мне кажется, что возиться с цифрами и отчетами ей нравится.
Рождество в тот год выдалось снежным и шумным — в доме нескончаемый круговорот гостей, родня, свояки, сослуживцы, просто знакомые. Главная светская новость — елка у Николая Павловича в Аничковом дворце, немецкая традиция, которую внедряла его жена Александра, она же Фредерика Прусская.
— Как служба в сочельник кончилась, двери и открыли, — тараторила очередная тетушка, заехавшая поздравить дальнюю родню (ну и закусить на халяву, чего уж там) — а там! Ель цельная! И вся убрана в гирлянды, орехи в сусальном золоте понавешены, конфекты, яблоки, шишки серебряные! И свечи, свечи горят!
Мы с Соней переглянулись, в ее глазах зажегся вопрос — а не поставить ли нам елку на следующий год? Поставить, еще как поставить, да еще необычных игрушек заказать, о которых кроме меня никто и не знал. И подарки под елку, и лотерея среди гостей — тоже здесь не слишком известны. Серпантин, опять же и конфетти, а уж если бенгальские огни придумать или хлопушки… Наверняка мастера, что фейерверки запускают, справятся. А нет, так в Свите есть неплохие артиллеристы, Бучкин, к примеру, за производством порхов надзирает, подскажет что-как.
Ездили на балы и маскарады — в Зимнем, в Дворянском собрании, у Энгельгардта, у Ливен, у Новосельцевых. Смотрели, как простой народ крутится на специально построенных к Святкам каруселях, катается с ледяных горок и толпится у балаганов — прямо между императорским дворцом и адмиралтейством. По Неве летели сани под разбойный посвист возниц, распугивая немногих конькобежцев — забаву эту открывал лично Александр, вернее, его непременный кучер Илья Байков. Полуседая борода возницы трепыхалась на ветру, Александр смеялся, народ ликовал.
Пастораль и благолепие.
Святки прошли в гуляньях, визитах, ряженых под окнами — я выходил к ним с медяками, как полагалось хозяину, и все думал насчет елки на будущий год: гирлянды можно сделать из стекляруса, бумажных флажков нарезать вообще не проблема, запасов орехов-яблок года на два вперед хватит, китайских фонариков наделать, да тех же крендельков навешать! От игрушек елочных я понемногу перешел к обычным игрушкам, с которыми тут совсем небогато, и все по большей части рассчитаны на возраст постарше — куклы, солдатики, лошади-качалки да щелкунчики.
Поле ведь совсем непаханое, да хоть пазлов нарезать! Не говоря уж о разноцветных погремушках, кубиках с картинками (а потом буквами и цифрами), неваляшках! Да просто сборно-разборные пирамидки сделать — прорыв колоссальный! Или шарик, кубик и треугольник к доске с круглым, квадратным и треугольным отверстиями. А совочки-ведерки? А матрешки?
Целых три листа исписал, половину вычеркнул — ну нет тут пластика, а из дерева да тонкой жести не все сделать можно, погремушки нынче вообще из рыбьего пузыря делают. Есть, конечно, ювелирные из золота-серебра, но сколько она весит?
И магазина, где все это прикупить можно, еще лет сто не предвидится. Зато есть мастера-краснодеревщики, токари по дереву и стеклодувы таких фантастических умений, что и в XXI веке не пропали бы. Вот для них я все перевел в чертежи-картинки и отдал после Крещенья на подумать — могут ли сделать, да чтоб стоило поменьше, чем Айронбридж, которым так гордятся англичане.
Так прошел январь — теплый дома, вьюжный за окнами, спокойный настолько, насколько это вообще можно при моей жизни, когда дела раскиданы на пол-России. В конце месяца, когда полозья укатали снег до каменной твердости, принесли конверт. На кляксе сургуча стояла безошибочно узнаваемая печать — гербовый щит, разделенный диагональю, на которую нанизаны две розы и одна лилия между ними.
Герб Воронцовых.
Сургуч хрустнул, несколько красноватых крошек рассыпались по бумагам на столе, внутри нашелся сложенный вчетверо лист, исписанный знакомым мелким почерком с большими просветами между строками:
'Милостивый государь Сергей Петрович,
по возвращении в столицу нашел дела в таком состоянии, что не могу их разобрать без доброго совета. Надеясь на ваш изобретательный ум, сердечно прошу заехать ко мне при первой возможности — дело хоть и не спешное, однако я вскоре отбываю обратно в Париж.
Передайте мои сердечные пожелания княгине,
Ваш покорный слуга Михаил Воронцов',
Пассаж «не спешное, однако…» заставлял задуматься — а что там произошло? Военный человек, каким я знал Воронцова начиная с Франции, вряд ли написал столь расплывчато.
Софья в легкой персидской шали подошла, посмотрела через мое плечо:
— Что-то случилось, Серж?
— Даже не знаю, сам в недоумении. Но, полагаю, граф не чаи распивать зовет.
Письмо легло в одну из специально сделанных для меня папок, а я решил, что поеду завтра же с утра, не откладывая. Чутье подсказывало, что разговор предстоит интересный.
Дом графа Воронцова на Малой Морской носил следы запустения ввиду длительного отсутствия хозяина — слуги не успели все прибрать, мебель под чехлами, картины тоже затянуты кисеей.
— Прошу извинить, Сергей Петрович, — Воронцов тяжело встал навстречу, лившийся из окна тусклый свет январского утра проявил все, что не принято изображать на парадных портретах: и темные круги под глазами, и складку у рта, и морщины в уголках глаз. — Я в столице проездом, нет времени и сил приводить все в порядок. Прошу, садитесь.
Бархатное кресло с золочеными завитушками приняло мой афедрон, даже ерзать не пришлось — настолько удобное.
— Чем помочь, Михаил Семенович?
Он сел напротив, сцепил пальцы у подбородка и несколько секунд молчал, подбирая слова.
— Помнится, мы с вами говорили в Ахене, что офицеры корпуса наделали долгов, каких я и предположить не мог.
— Понимаю, Франция, вокруг сплошные соблазны. Мундир новый пошить, вино, веселые мадемуазели, рестораны, даже извозчики, чтобы к ним съездить…
— Эх, Сергей Петрович, так бы деньги кончились очень быстро, кредит закрыли и на том все.
— Но тогда откуда…
— Банки. Представьте, они выдавали офицерам легкие ссуды, порой всего под поручительство командиров полков!
Н-да, дотянулись митрофанушки до практически бесконтрольного источника…
— Велика ли цифра?
— Около полутора миллионов, — сказал Воронцов и поджал губы, видать, до сих пор не свыкся с огромностью долга. — Я продал имение, что осталось от тетушки.
— От Воронцовой-Дашковой?
— Да. Хорошее, доходное имение под Могилевым, четыре тысячи крепостных, полотняный завод, да что там говорить! Теперь его нет, деньги ушли, честь моя и офицеров корпуса не пострадали.
Он опять помолчал — живой, усталый человек в непростой ситуации, совсем не похожий на свои парадные портреты.
— Так что я в некотором затруднении. Нет, состояние мое не поколеблено, но, сами понимаете, такой расход пробивает заметную брешь, которую заделать не так-то просто.
