Линия иной судьбы 4 (СИ) - Соловей Дмитрий "Dmitr_Nightingale" (первая книга txt, fb2) 📗
На месте обратного адреса было выведено:г. Москва — 400.
— Как это — Москва? — удивилась бабушка, заглядывая через плечо. — Он что, из Казахстана в столицу перевёлся? В штаб?
Я же стал читать вслух. Паша писал:
«Здравствуйте, мои родные. Извините, что долго не писал, со связью тут туго, кругом одни барханы да ветер степной, песчаный. Семью забирать мне пока совершенно некуда. Люсе передайте, чтобы обустраивалась в Краснодаре и дочку в ясли устраивала. Палатки наши, слава богу, убрали, переселили офицеров в деревянные бараки, но это жильё сугубо временное. Воды толком нет, привозная. Но служба идёт, дело у нас тут государственной важности, работаем день и ночь...»
— Чертовщина какая-то, — пробормотала мама. — Пишет, что вокруг барханы и степь, а адрес — Москва. Разве в Москве барханы есть? И почему сначала Ташкент был?
Родственники шумно заспорили, строя самые разные версии. И только я молчал, не вмешиваясь в эти догадки. Не помнил я никакого казахского посёлка с названием Тюра-Там. Зато знал это место под другим названием. У меня ещё оставались сомнения насчёт Байконура. Но такие странные адреса на конвертах развеяли и их.
Павел сейчас находился там, где среди казахской степи строился один из самых грандиозных объектов будущей советской космической программы. Пройдёт чуть больше полутора лет, и отсюда в небо поднимется первый искусственный спутник Земли. А ещё через несколько лет весь мир узнает имя человека, который впервые полетит отсюда к звёздам, — Юрия Гагарина.
— Валя, а ты чего молчишь? — мама посмотрела на меня. — Ты же у нас умный. Может, Пашу в опалу какую сослали?
— Успокойся, мам, — усмехнулся я. — Ни в какую он не опалу попал. У Пашки всё хорошо. Адрес такой потому, что часть секретная, новая техника. Гордиться надо. Наш Пашка сейчас историю кует, поважнее, чем Боря на своём «Мосфильме». Вот увидите, скоро о его месте службы ещё весь мир говорить будет.
-----------------------------
*В фильме «Карнавальная ночь» эту роль играл Юрий Белов.
Глава 3
Заявка на авторское свидетельство ушла в Москву, а ЗИП, получив первые опытные образцы изоляции, временно затих, переваривая технологию и готовя документацию под полупромышленную установку.
Для меня это означало одно — пора «за парту». Вот только моёвозвращение в учебный процесс тихим назвать было нельзя. Я по-прежнему числился в своей группе первого курса, но на их занятиях появлялся разве что по большим праздникам вроде истории КПСС или физкультуры. Всё остальное время я официально, с разрешения декана, проводил на лекциях и лабораторных второго курса. Для своих однокурсников я превратился в эдакого «летучего голландца» — вроде бы свой, а вроде и чужой.
И если преподаватели к моему особому статусу относились с пониманием, то комсомольская организация института такой вольницы стерпеть не могла. В СССР 1956 года комсомол оставался силой грозной, а после ХХ съезда активисты на местах, получив новые методички о «повышении роли молодёжи», взялись за дело с утроенным рвением.
Наше столкновение с комсоргами произошло прямо в коридоре после лекции по политэкономии.
— Жериков! Стой! — звонкий, злой девичий голос заставил меня обернуться.
Навстречу мне шла Анна Сидоркина — комсорг нашего первого курса. Девица идейная, строгая. Из тех активисток, что готовы часами разбирать личную жизнь однокурсников на собраниях. За её спиной, для веса, маячили двое парней из комсомольского бюро факультета.
— Привет, Аня, — поздоровался я, останавливаясь. — Что-то случилось?
— Случилось, Жериков! — Сидоркина остановилась в шаге от меня, гневно сверкая глазами. — Ты у нас в институте на каком положении числишься? На особом? Почему ты саботируешь комсомольскую работу курса?
— Я не саботирую, Аня. Я учусь. И работаю на кафедре у Ковалёва по закрытому хоздоговору с оборонным заводом. Декан в курсе.
— Декан отвечает за учебную часть, а мы — за твой моральный и политический облик! — Сидоркина аж притопнула туфлей. — Ты числишься в первой группе, а на собрания к ним не ходишь. Взносы за прошлый месяц сдал с опозданием через Ванечку Михайлова! На субботник по благоустройству территории технологического корпуса ты не явился! В стенгазету статью о трудовых успехах Грозненского завода, где ты летом был, писать отказался! Ты оторвался от коллектива, Жериков! Живёшь какими-то своими шкурными, единоличными интересами. Мы на бюро этот вопрос так не оставим. Завтра общее собрание курса, готовься держать ответ перед товарищами. Мы ставим вопрос о твоём персональном деле!
Парни за её спиной согласно кивнули. Медведь, который как раз выходил из аудитории, услышал этот спич, почесал затылок и сочувственно посмотрел на меня. Попасть на персональный разбор к Сидоркиной — удовольствие ниже среднего. Могли объявить серьёзное комсомольское взыскание, а в 1956 году и такая отметка могла здорово испортить человеку отношения с руководством и планы на будущее.
Мне, конечно, комсомольский задор Анны был понятен, но она не учла одного: времена безоговорочного подчинения любым приказам активистов уходили в прошлое. К тому же у меня за спиной был весь мой жизненный опыт из будущего.
— Персональное дело, говоришь? — я спокойно сделал шаг вперёд, отчего Сидоркина невольно отступила. — Отлично, Аня. Давай проведём открытое собрание. Только давай позовём туда не только наш курс, но и главного инженера завода ЗИП и доцента Ковалёва.
—А их-то зачем? — растерялась комсорг.
— А затем, чтобы они перед всем курсом отчитались, почему студент Жериков вместо того, чтобы махать метлой на субботнике, по четырнадцать часов в сутки сидел в лаборатории и варил новый изоляционный материал для нашей высокоточной промышленности. Тот самый, на который сейчас авторское свидетельство оформляется. Мы так и запишем в повестку дня: «Слушали дело комсомольца Жерикова, который предпочёл продвижение советской науки и выполнение оборонного заказа рисованию стенгазеты». Как думаешь, Аня, что нам на это в обкоме комсомола скажут? Похвалят твою бдительность? Или намекнут, что ты своими придирками срываешь государственную программу химизации, о которой Никита Сергеевич Хрущёв на съезде говорил?
Сидоркина побледнела. Упоминание Хрущёва, обкома и оборонного заказа подействовало на неё как ушат ледяной воды. Такие активисты больше всего на свете боялись проявить «политическую незрелость» и подставить под удар саму организацию.
— Ты... ты не передёргивай, Жериков! — уже гораздо тише и неуверенно выдавила она. — Общественные обязанности для всех едины. Нельзя прикрываться лабораторией.
— Я не прикрываюсь, Аня. Я делом занимаюсь, — я дружески улыбнулся ей, закрепляя победу. — Давай компромисс. Стенгазету я вам делать не буду. Но на следующем комсомольском часу могу прочитать для ребят лекцию о передовых методах полимеризации на Западе и о том, как мы здесь, в Краснодаре, собираемся их обгонять. Идёт?
Сидоркина посмотрела на своих помощников, те лишь пожали плечами, явно не желая связываться с парнем, у которого имелось официальное разрешение декана на особый режим учёбы.
— Ладно, Жериков, — буркнула комсорг, поджав губы. — В эту субботу на комсомольском часу выступаешь ты. Но взносы чтобы больше не задерживал!
Она повернулась и зашагала прочь по коридору. Медведь подошёл ко мне, с уважением хлопнул по плечу и хохотнул:
— Ну ты даёшь, Валька! Сидоркину на лопатки уложил за две минуты. Она же у нас на курсе как прокурор ходит, все её боятся. А ты её Хрущёвым и обкомом приложил.
Мелкий конфликт был исчерпан, но он лишний раз напомнил мне, что расслабляться в этом времени нельзя ни на минуту. Никогда не знаешь, с какой стороны прилетит.
И словно в подтверждение моих слов вечером пожаловал к нам в гости Егор Лукич, тесть Павла. Вид мужчина имел... ну как бы вам сказать... Похоже, крепкие спиртные напитки он употреблял уже довольно продолжительное время. Неужели Зоя Леопольдовна его не одёрнула? Обычно жена Егора Лукича бдительно следила за этим. Или я ошибся и у него просто со здоровьем было не всё хорошо?
