Казачья воля (СИ) - Градов Константин (книги без регистрации бесплатно полностью .TXT, .FB2) 📗
— Диск ставлю полный, — сказал Гаврила. — Сорок семь.
— А второй?
— Второй у него. — Он показал подбородком на своего номера. — Третьего у нас больше нет.
— С двумя пойдёшь?
— С двумя, — сказал Гаврила. — Девяносто четыре патрона. Ежели я за девяносто четыре не закрою выход, то и за двести не закрою.
Он подумал.
— И вот ещё, Стёпа. Ты меня в этот раз не жди. Я начну по знаку, а знак ты дай простой, чтоб его и дурак не спутал.
— Какой?
— Шапку пусть снимет тот, кого оттуда видно, — сказал Гаврила. — Тебя оттуда видно.
Архип лёг на час. Ему было идти дважды: сперва вести нас балкой, а после — дальше, за выгон, с чужим словом, которого никто из нас, кроме него, не знал.
Мишку я поставил на своё место в тыловой цепи: от тылового поста к кошаре и обратно, ни шагу южнее.
Он не спорил.
Это было первое, что меня в тот день по-настоящему удивило: он не спорил, не просился и не начал частить. Он выслушал, повторил, что ему сказано, подтянул ремень старой холщовой сумки и пошёл к лошадям. Сумка, как и в феврале, висела ниже колена: за три с лишним месяца он вырос не настолько, насколько сам считал.
— Ты чего? — спросил я его вслед.
Он обернулся.
— Ничего, — сказал Мишка. — Я нынче своё сделал.
Тимофей проводил его глазами.
— Он за три с лишним месяца ни разу не переврал, — сказал он.
— Ни разу.
— А ведь ему пятнадцать.
— Пятнадцать.
— Ты его выучил?
— Я ему сказал не выдумывать, — ответил я. — Остальное он сам.
— Ну, — сказал Тимофей, — тогда и мне так же скажи.
Глава 23
«Прорыв»
Вышли седьмого, в седьмом часу утра, и вышли с двумя сроками.
Первый срок был на девятый час: если балка окажется такой, как её начертил Архип, снимаем малый пост и идём дальше.
Второй был на полдень: если малый пост окажется не малым или если по дороге что-нибудь переменится — сидим до полудня, смотрим и решаем заново.
Перед самым выходом Тимофей отвёл меня в сторону.
— Один вопрос, — сказал он.
— Ну.
— Что делать, если тебя не станет слышно.
Этот вопрос он задавал перед каждым делом с апреля, и каждый раз я отвечал по-разному, потому что каждый раз было по-разному.
— Задача та же, — сказал я. — Открыть балку и держать выход.
— А если для этого надо будет пойти не той дорогой, какую мы нынче наметили?
— Значит, не той.
— И спрашивать не у кого.
— И спрашивать не у кого, — сказал я. — Тогда ведёт Архип, а ты прикрываешь. Он землю знает, ты людей держишь. Спорить будете после.
Тимофей поправил ремень винтовки.
— Скажи это при всех, — сказал он.
Я сказал это при всех.
Тридцать два человека выслушали, и никто ничего не спросил, и это мне не понравилось: когда не спрашивают, обычно не поняли.
— Повтори, — сказал я старшему третьей пары.
Он повторил. Повторил не слово в слово, а по смыслу, и по смыслу — верно.
— Годится.
Шли десятью парами и одной группой в двенадцать конных — тем самым резервом, который нам в апреле разрешили держать и который с тех пор не разрешали трогать.
Мишку я оставил на тыловом посту.
Он не спорил и в этот раз, и это было хуже, чем если бы спорил: в феврале он спорил, в марте просился, в апреле обижался, а нынче просто кивнул и пошёл к лошадям.
— Обиделся? — спросил я.
— Нет.
— Врёшь.
— Вру, — сказал Мишка. — Только вы меня всё равно не возьмёте, а я всё равно пойду, куда велено. Чего зря говорить.
Кривой брод перешли в восьмом часу утра.
Вода стояла низкая, по колено, и два камня в ней лежали там же, где лежали в апреле, и Тимофей, проходя, тронул один сапогом — не для дела, а чтоб убедиться.
Перешли двумя партиями, конных отдельно, и на переходе потеряли двадцать минут: у одной лошади в воде разболталась подкова, она захромала, и её вывели ниже по течению, сняли подкову и перепрягли вьюк. Тимофей за эти двадцать минут не сказал ни слова, а после сказал одно:
— В другой раз кузнеца с собой.
Кузнеца у нас не было с апреля, и он это знал, и я это знал, и сказано это было не мне, а тем, кто слушал.
От брода до трёх верб шли левым берегом.
От верб Архип свернул с дороги и повёл нас туда, где никакой балки не было видно. Первые триста шагов шли по чистому; всё это время мне казалось, что сейчас выяснится ошибка.
Потом земля пошла вниз.
Балка открылась сразу, как открываются такие балки: только что её не было — и вот ты уже в ней по плечи.
— Тут, — сказал Архип.
Он спустился первым и постоял на дне, поворачиваясь.
— Вон там верба о двух стволах, — сказал он. — От неё и считай. До малого поста восемьсот шагов, до узкого места — верста с четвертью, до выхода — три версты без малого.
— Ты шаги считал?
— А как же, — сказал Архип. — Я ночью шёл, иначе не пройдёшь.
Малый пост стоял на повороте, там, где Архип и поставил на бересте точку.
Их было четверо. Трое после ночного караула спали, а четвёртый сидел наверху, на кромке, привалившись к кусту, хотя мы ждали часового на дне.
Архип поднял руку, и вся колонна остановилась.
Мы простояли, наверное, минуту.
Потом Архип показал двумя пальцами вверх и вбок, и Тимофей взял двоих и пошёл поверху в обход, и на это ушло ещё минут двадцать, за которые никто из тридцати двух не переступил с ноги на ногу.
Взяли всех четверых.
Взяли тихо и без единого выстрела, и один из них даже не проснулся, пока ему не заткнули рот.
— Держать тут, — сказал я. — Двоих оставить. Не бить.
— Не будем, — сказал Тимофей.
Мы прошли дальше по дну и прошли, наверное, версту, и балка тут стала шире, а потом сузилась — в том самом месте, где, по Архипу, она была в одну подводу.
Вот тут по нам и ударили.
Ударили сверху, с левой кромки. От большого поста навстречу малому шёл человек — менять или нести что-то. С двухсот шагов он заметил последнюю пару, повернул назад и успел добежать.
Всё это я узнал потом.
В ту минуту по нам били с левой кромки, а мы стояли в узком месте, где нельзя разойтись.
Конь подо мной сел на задние ноги и упал сразу.
Он упал влево, и я успел выдернуть ногу, и всё равно он придавил мне вторую, и меня протащило по осыпи вниз и вбок, в промоину, которая шла от дна балки под кромку.
Промоина была глубокая, узкая и глухая — с одним входом и без выхода.
Когда я перестал катиться, надо мной осталась узкая полоса неба.
Конь лежал наверху, в двадцати шагах, поперёк дна, в самом узком месте. Колонна не могла пройти, пока его не оттащат.
Это было хуже ноги.
Первое, что я попробовал, — вылезти обратно тем же путём.
Не вышло. Осыпь, по которой меня стащило, была сухая и живая, и на третьем шаге она поехала, и я съехал на дно и остался лежать.
Второе, что я попробовал, — крикнуть.
Я успел раз, и на этом кончилось: по кромке надо мной прошли, и прошли близко, и после этого кричать было нельзя.
Лежал я недолго. Минут двадцать. Может, двадцать пять.
Двадцать минут в яме, из которой не вылезть, — это не двадцать минут.
Первые пять уходят на то, чтобы перестать пробовать вылезти. Вторые пять — на то, чтобы понять: тебя не ищут и искать не станут, потому что у людей наверху сейчас дела поважнее. Третьи пять — на то, чтобы это принять.
А в четвёртые ты начинаешь слушать, и вот они самые длинные.
За первые двадцать минут особый разъезд сменил сторону атаки без меня. До промоины доходил только звук.
С левой кромки ударили ещё раз, гуще прежнего: там было не двое и не трое, а человек восемь.
Наши перестали отвечать снизу.
Совсем.
Секунд сорок в балке никто не стрелял, и это было хуже всего: сорок секунд тишины на дне узкой балки означают либо что все легли, либо что кто-то принял решение.
