Сын помещика 14 (СИ) - Семин Никита (читаем книги онлайн .TXT, .FB2) 📗
— Пастбища, леса, дрова, — продолжил я. — Все это крестьянину нужно так же, как воздух. Если не дать права на выпас и заготовку дров, толку от воли не будет. Но тут нужен порядок: реестры, делянки, артели. Чтобы лес не свели под корень в первую же зиму, а пользовались сообща и с расчетом.
Краевский вдруг поднял палец, останавливая меня, и посмотрел поверх очков.
— То есть, вас можно назвать одним из авторов будущей реформы?
— Слишком громко сказано, — покачал я головой. — Моя записка — это попытка ответить на вопрос, возможно под новым углом: как дать крестьянину не только волю, но и хлеб. Земля под двором без выкупа, право на пастбище и лес по реестрам, артельная заготовка сена, продажа зерна по фиксированной цене. Все, о чем я вам сказал — это суть моих идей. Подробности будут в рукописи, которая еще в черновиках.
Краевский дописал последнюю строку, поставил точку и впервые за весь разговор отложил карандаш.
— Любопытно, — сказал он негромко. — Очень любопытно. К сожалению, больше у меня времени нет и на этом я вынужден прервать наш разговор. Но не беспокойтесь, наша беседа пойдет в ближайший номер. И, поверьте, я напечатаю все как есть, без ретуши. Вам это, — тут он усмехнулся, — и в пользу, и в тягость.
Я поднялся.
— За пользу благодарю. Тягость как-нибудь снесу.
Он тоже встал, проводил меня до двери и на пороге задержал за локоть.
— И еще, Роман Сергеевич. Чернышевский — человек упрямый. Он вам этой беседы не простит. Готовьтесь, что теперь стрелять станут уже по вашей фамилии.
— Пусть, — ответил я. — Лишь бы не из-за угла.
Глава 20
31 декабря 1859 года
Петербург. Поварской переулок
Чернышевский прочитал статью с Винокуровым дважды. Первый раз — стоя, едва ему подали номер «Отечественных записок», еще пахнувший типографской краской. Посыльный от Некрасова принес, с приложенной Николаем Алексеевичем запиской «прочти обязательно!» Второй — сев к столу, уже с карандашом в руке, и тогда по его лицу пошли пятна.
В комнате было тихо, только огонь в лампе бесшумно метался, бросая блики по сторонам, да за стеной возилась Ольга Сократовна. Николай Гаврилович не поднимал головы, пока не дочитал до подписи. Потом аккуратно сложил журнал, придавил его ладонью и долго сидел, глядя в темный угол, где на гвозде висел его старый сюртук.
— Мальчишка, — сказал он негромко, не то жене, не то самому себе. — Ведь какой мальчишка.
Прочитанное вызвало злость, но не слепую. Мужчина никогда не позволял своим эмоциям брать верх над разумом. Вот и сейчас его злость была холодной и деловой, как у человека, который умеет проигрывать утром и выигрывать к вечеру. Он уже не просто негодовал — он считал ходы.
«Трусость, прикрытая высоким слогом», — повторил он про себя слова Винокурова и усмехнулся. Умно. Сказано так, чтобы читатель запомнил не песню, а ярлык. Но и бить будет легко: юноша сам подставился.
Чернышевский придвинул чистый лист, обмакнул перо и вверху, без черновика, вывел: «Недоразумение, объясненное кстати». Зачеркнул. Написал: «К юному сочинителю». Отложил перо.
Он не станет оправдываться. Оправдываться — значит признать вину. Он пойдет иначе: не отступая ни на шаг, но и не горячась.
В голове мужчины уже складывался образ будущей статьи. Раз уж пошла полемика на страницах газет, то там он и ответит юнцу, что решил «бросить ему перчатку». В статье он напишет так: никто не искажал слов песни. И это правда, полный текст был у Николая Гавриловича на столе, и опытный журналист приводил цитаты из нее, просто трактуя так, как ему выгодно. Молодой господин Винокуров лишь спел песню, а понял ее уже каждый по-своему. Удивляться тут нечему. Творчество на то и творчество, что вмещает не один смысл, а десятки, и чем оно живее, тем этих смыслов больше. Если же автор сам сужает свою песню до единственного, заранее отмеренного толкования и гневается на тех, кто услышал иное — то какой же он поэт? Писец, а не поэт. Переписчик собственных мыслей, который даже не способен облечь их в не допускающий иных трактований образ.
Тут Чернышевский позволил себе улыбнуться. Это место он отдаст сарказму — ровно столько, сколько нужно, чтобы читатель усмехнулся вместе с ним, а не против него.
А затем — юность. Главное оружие. Винокуров молод, и это надобно повернуть не в его пользу, а против него. Мол, господин Винокуров так молод, что не способен понять простой вещи: в нем увидели человека образованного, с глубокими взглядами и храбростью эти взгляды высказать. Ему оказали честь, а он ее не разглядел. Или разглядел, да испугался.
Вот развилка, на которую он его поставит. Либо юноша сам оробел от последствий собственных слов и теперь прогнулся под власть, отрекаясь от сказанного — тогда он трус, который мерит иных по себе. Либо он и впрямь не понимал, что пел — тогда он просто дурак, а дураку не место в споре.
Чернышевский писал до глубокой ночи. Лампа выгорала, он подливал масло, не отрываясь от листа. За стеной затихли шаги. Статья складывалась ровно, без гнева и без запальчивости — и тем она была страшнее. Он не нападал на Винокурова, он его препарировал: строчку за строчкой, спокойно, как студент медицины лягушку.
К вечеру листы лежали на краю стола, придавленные остывшей чашкой. Первого числа, сразу после Нового года, статья уйдет в набор. Он хотел, чтобы вчерашний гость «Отечественных записок» встретил ее с утра, когда петербургская публика еще будет разбирать праздничные газеты.
— Посмотрим, юный поэт, — пробормотал он, гася лампу, — как вы теперь отмоетесь.
Петербург. Особняк на Английской набережной
Сэр Крэмптон отложил номер «Отечественных записок» и несколько секунд сидел неподвижно, глядя на первую полосу, словно все еще не верил, что читает именно это. Он ждал от Винокурова всякого: новой песни, простого игнорирования статьи Чернышевского, заступничества со стороны Великой княгини, наконец. Но не этого.
— Он дал статью с необычной подачей, — произнес Крэмптон вслух, словно не до конца веря себе. — Добровольно. И не кому-нибудь, а Краевскому.
Работа юноши на власть, считай, доказана. Тут и тон статьи, и то, где она вышла, и слова самого Винокурова, что он «не против власти». Уже огромное поле фактов для умного человека. Конечно, с такими изначальными данными это немного усложнит вербовку, но и только. Интереснее было иное.
Мужчина перечитал отдельные абзацы, которые пришлись ему особенно по вкусу: про двор без выкупа, про пастбища и леса по реестрам, про артельную заготовку сена, про продажу зерна по фиксированной цене. Карандашные пометки у Крэмптона были скупыми, но точными — так помечают донесения, из которых еще предстоит выжать пользу.
Удивление быстро сменилось холодным удовлетворением. Молодой человек совершил ошибку, на которую опытный противник не решился бы: он вышел на газетную полосу и сам, своими словами, выложил все, что сэр Крэмптон уже несколько дней собирал по крупицам через платных осведомителей.
Формат статьи сам по себе был находкой. Не туманная песня, которую можно пересказывать вкривь и вкось, а прямая речь: вопросы и ответы, фамилия, подпись. Любая строчка теперь цитируется, любое слово можно вырвать и приставить к делу. А уж про реформу Винокуров высказался с такой охотой, будто читал не газете, а британскому агенту.
— Мы несколько дней выясняли, чем конкретно его труд над реформой отличается от иных, какую роль он в ней играет, — негромко заметил Крэмптон вошедшему доверенному человеку. — А он взял и пересказал свою записку от первого до последнего пункта. Нам осталось только вырезать и вложить в депешу.
Доверенный человек стоял у двери, держа в руке запечатанный конверт, и ждал, пока посланник закончит мысль.
