Июнь 1941 года (СИ) - Махров Алексей (читаем книги онлайн .TXT, .FB2) 📗

У въезда на мост, на противоположном, северо–восточном берегу, стоял мотоцикл «Цундапп» с коляской. На коляске был установлен «МГ–34», и сидевший за ним солдат лениво осматривал окрестности, развалившись на сиденье. Ствол пулемета был направлен в сторону пленных — классическая «страховка» на случай попытки бунта или побега. Чуть поодаль, метрах в двадцати от, стояли два трехосных грузовика «Мерседес» с откинутыми бортами. В кузовах виднелись штабеля досок, мотки проволоки, какие–то ящики. Возле грузовиков возились, что–то мастеря, несколько фрицев — похоже, это была саперная команда, усиленная бригадой из военнопленных.

Но самое важное я заметил, переведя взгляд на наш берег. Окопы, которые еще вчера занимали пограничники лейтенанта Терентьева, теперь обживали немцы. Их было около десятка — они подсыпали брустверы, углубляли траншею, копали новый ровик для боеприпасов, маскировали позиции свежими ветками. Двое солдат, закатав рукава мундиров, деловито набивали пулеметные ленты. Еще трое стояли рядом с «секретом» Терентьева, о чем–то негромко переговаривались — один из них был в фуражке — офицер.

У кромки воды приткнулись два небольших плота, кое-как связанных из разноразмерных бревен. Именно на них, как я понял, немцы и переправились через реку. И теперь этот взвод закрепился на нашем берегу, обеспечивая прикрытие работ с этой стороны.

Зимин, лежавший рядом со мной, долго молча разглядывал мост, окопы, фигуры пленных, а потом повернулся ко мне. Его лицо, и без того мрачное, сейчас напоминало маску — только желваки ходили под скулами, да в глубине серых глаз тлел холодный, беспощадный огонь.

— Грамотно, суки, всё организовали, Вовка. Это же надо додуматься — пригнать пленных и заставить их работать. Охрана — пехотное отделение на нашем берегу, пулеметный расчет на том. И всё — нашим деваться некуда, если только в воду… — Он помолчал, покусывая кончик уса. — Сколько их всего, как думаешь?

Я еще раз осмотрел позиции, мысленно пересчитывая замеченные фигуры.

— На нашем берегу — насколько видно — около десятка, но скорее всего — больше. Мы не всех видим — немцы же не дураки — наверняка дозорных дальше по дороге отправили. Чьи–то следы и брошенный окурок мы видели в километре отсюда. На том берегу — пулеметчик в коляске и человек восемь–десять возле грузовиков. Итого — не меньше двадцати.

— Не меньше двадцати, — повторил Зимин, и в его голосе прозвучала какая–то задумчивая, оценивающая интонация, словно он прикидывал в уме, сколько патронов уйдет на каждого. — Многовато для нас. Но пацанов жаль. Они ведь… — Он не договорил, только сплюнул сквозь зубы.

Я снова перевел взгляд на красноармейцев. Они попали в плен, скорее всего, накануне или днем ранее. Да, они подавлены, деморализованы, но физически — вполне дееспособны.

— Эти парни в состоянии драться. Им нужно только дать шанс, Зима, — сказал я негромко. — Если мы освободим их — они станут не обузой, а пополнением.

Зимин задумался. Я видел, как его пальцы, сжимавшие рукоятку трофейного автомата, то напрягались, то расслаблялись — он просчитывал варианты.

— Надо срочно отправить связного к комдиву, — произнес он наконец, и это был не вопрос, а утверждение. — Недвигин должен знать, что немцы восстанавливают переправу. Если они до завтрашнего утра закончат — по мосту пойдут танки. И тогда всё, конец нашей обороне. Сомнут с фланга.

— Согласен, — кивнул я. — Кого пошлем?

— Круглова. Он на мотоцикле без коляски домчит за час, — Зимин приподнялся на локте и посмотрел на меня в упор. — А мы, Вовка, пока останемся здесь. Будем наблюдать. Может, что и придумаем.

Я выдержал его взгляд и сказал тихо, но твердо:

— Надо освободить пленных, Зима. Я же видел, как ты на них смотрел. Ты прикидывал, можно ли их вытащить. Я прав?

Сержант нахмурился. Его усы дрогнули, и я понял, что он сейчас скажет. Он скажет то, что должен сказать командир — про приказ, про задание, про то, что мы не имеем права рисковать людьми из-за эмоций. Но прежде чем он успел открыть рот, я добавил:

— Я понимаю, что у нас приказ — идти в Пинск. И я понимаю, что рисковать группой ради двух десятков пленных — это нерационально. Но это же наши люди, Зима. Русские своих не бросают!

Сержант не ответил. Он опустил глаза и потер переносицу — усталым, каким–то даже старческим жестом. Потом тяжело вздохнул и сказал:

— Ладно. Давай сделаем так. Я сейчас возвращаюсь к группе, отправляю Круглова с донесением, а ты остаешься здесь и наблюдаешь. Смотри за мостом, за пленными, за немцами. Мне нужно знать всё: как часто меняется караул, где у них пулеметные гнезда, куда они складывают боеприпасы. Через час я вернусь с парнями. И тогда мы вместе решим, что делать. Понял?

— Понял, командир.

Он кивнул, перекинул ремень автомата через плечо и, не прощаясь, двинулся назад, в глубь леса, туда, где мы оставили мотоцикл. Через пару секунд его фигура, облаченная в выгоревшую гимнастерку, исчезла за деревьями, и я остался один.

Теперь, когда Зимин ушел, я мог сосредоточиться на наблюдении. Первым делом я тщательно пересчитал немцев на нашем берегу. Восемь человек в окопах пограничников — по трое–четверо в каждом. У всех — карабины «Маузер», у двоих, офицера и унтера — автоматы «МР–40». Один пулеметный расчет — «MG–34» установили в ответвлении ячейки, которую вчера занимал Терентьев. Еще двое немцев копали новый окоп чуть дальше по дороге. Итого — десять человек на нашем берегу.

Офицер на мосту — один. Он по–прежнему расхаживал между работающими пленными, покрикивал, указывал куда класть бревна и периодически, когда кто–то из пленных замедлялся, тыкал его стеком в спину. Я отметил, что офицер ни разу не притронулся к кобуре — значит, он не ожидал нападения и вообще не воспринимал пленных как угрозу. Хотя некоторые их них были с топорами в руках.

На том берегу — пулеметчик в коляске мотоцикла, двое часовых у грузовиков и еще семеро солдат, которые занимались сборкой каких–то дощатых щитов. Они неторопливо работали в тени под деревьями и, судя по доносившимся обрывкам смеха, чувствовали себя вполне вольготно.

Работа на мосту шла своим чередом. Пленные подтаскивали бревна, укладывали их на торчавшие «пеньки» опор, забивали скобы обухами топоров. Человек пять прибивали гвоздями доски к настилу на дальнем конце моста. Стук раздавался методично, через равные промежутки времени, и этот ритм действовал гипнотически. Я поймал себя на том, что начинаю считать удары — раз, два, три, четыре… — и усилием воли заставил себя отвлечься.

Солнце ощутимо склонилось к западу и теперь висело над самым лесом, заливая всё вокруг красноватым светом. Вода в Рите казалась расплавленным оловом. У берега, в тени от нависших кустов, вода была прозрачнее, и я видел, как в глубине, между стеблями водорослей, снуют стайки мелких рыбешек. Над водой, сверкая крыльями, носились стрекозы и им не было никакого дела до войны, до пленных, до немцев, до стука топоров. Пахло тиной и нагретой на солнце хвоей, и этот мирный запах до странности не вязался с тем, что происходило на мосту.

Я перевел взгляд на пленных и начал разглядывать их по одному, пытаясь понять, кто из них еще способен сопротивляться, а кто уже сломлен окончательно. Первым привлек внимание рыжий красноармеец — совсем мальчишка с виду. Он выглядел сильно напуганным, растерянным, постоянно что–то ронял. Плечом к плечу с ним, помогая и подбадривая, работал здоровяк с квадратной челюстью. Каждое его движение было точным, экономным, расчетливым. Он не был сломлен. Он ждал. Еще двое — те, что таскали бревна, — время от времени переглядывались, и в этих коротких, быстрых взглядах я заметил что–то похожее на сговор. Они тоже не смирились. Остальные… Остальные были апатичны, двигались словно марионетки. Если мы освободим их и дадим им лидера — они будут драться. Если нет — просто побегут в лес и, скорее всего, погибнут поодиночке.

И тут произошло то, чего я, если честно, ждал с самого начала.