Наследник 5 (СИ) - Шимохин Дмитрий (библиотека книг TXT, FB2) 📗
Я развернул Черныша прочь от Лобного места. За спиной ревела толпа, но этот рев уже не трогал меня. Дело было сделано. Вор висел, страх был повержен, а народ получил свою порцию кровавой справедливости.
Но, проезжая сквозь расступающиеся ряды стрельцов, я думал не о повешенном. В голове звучали слова Иова: «Собор должен быть праведным».
Для того чтобы сесть на трон и удержаться на нем, нужно нечто большее, чем удавка. Нужно Чудо. Нужен перст Божий, указывающий на избранника.
У Спасских ворот, уже в седлах, меня ждал Прокоп с двумя десятками верных бойцов. Они были готовы к броску в Старицу за моей казной. Кони переступали с ноги на ногу, отряд был собран и подтянут.
Прокоп, увидев меня, тронул коня навстречу.
— Все готово, княже. Выступаем немедля.
Я поднял руку, останавливая его.
— Погоди, Прокоп.
Он натянул поводья, вопросительно глядя на меня из-под мохнатых бровей.
— Деньги — это важно, — сказал я, подъезжая вплотную. — Без них мы никуда. Но мне нужно еще кое-что.
— Помнишь пещеру в каменоломнях? И воина святого, что мы там нашли?
— Как не помнить, — кивнул он, и в глазах его мелькнула тень суеверного уважения.
— Так вот. Зайдешь в мои личные покои, в оружейную. В ларце, что замком заперт, лежит его меч. Тот самый, что я себе оставил. Заберешь его. Обернешь в бархат, бережно, как величайшую святыню.
Прокоп кивнул, запоминая.
— А потом поезжай в монастырь. К Игумену. У него хранится книга — Псалтырь древний, что при воине был. Скажешь ему: князь зовет. Не просит — зовет. Пусть берет Писание, берет отца Феодора — того самого, что со мной из-за вил «бесовских» спорил, — и едут в Москву.
— Попов-то зачем тащить? — не выдержал Прокоп, скривившись. — С ними же мороки в дороге, медленно поедут, ныть будут…
— Пусть едут! — отрезал я жестко. — Пусть облачаются в лучшие ризы. И святыни эти — меч и книгу — везут торжественно, крестным ходом. Чтобы каждый встречный видел.
Я посмотрел на площадь, где все еще гудел народ, и снова перевел взгляд на своего верного слугу.
— Нам нужно, Прокоп, чтобы Собор увидел не только мою силу. Нам нужно, чтобы они увидели Божью волю. Чтобы поняли: не я власть беру, а сам Господь через древних святых меня благословляет. Понял?
Прокоп почесал в затылке, сдвинув шапку. Он был человеком простым, и все эти высокие материи ему были чужды, но чуйка у него была звериная. Он понял суть.
— Хитро, — крякнул он. — Ох и хитро, Андрей Володимирович.
— Именно, — кивнул я. — Скачи. И храни груз пуще глаза.
— Сделаю, — серьезно ответил он.
Прокоп развернул коня, гаркнул команду своим людям, и отряд рысью ушел в ворота, растворяясь в утренней суете.
Я вернулся в кабинет. Отдыхать было некогда. Пока одни вешают воров, а другие скачут за золотом, государство должно работать.
А государство — это бумага. Горы бумаги.
Я сел за массивный дубовый стол, который еще помнил локти Лжедмитрия, и позвонил в серебряный колокольчик.
Спустя пару минут дверь отворилась. На пороге возник Ян Бучинский. Ныне мой личный писарь, выглядел идеально: черный камзол застегнут на все пуговицы, манжеты белоснежные, в руках — стопка свитков и гусиные перья.
— Звал, князь? — он поклонился с европейской учтивостью.
— Звал, Ян. — Я кивнул на пустой край стола. — Неси.
— Что нести, государь?
— Челобитные, — вздохнул я. — Те, что писали на имя покойного Дмитрия, да и на имя Думы за последние недели. Все, что в Разрядном и Челобитном приказах пылится без ответа. Неси сюда. Хочу знать, чем народ дышит.
Бучинский удивленно вскинул брови, но спорить не стал. Через полчаса он вернулся, сгибаясь под тяжестью огромной кипы свитков.
— Вот, княже. Самые свежие. Дьяки говорят, руки не доходили разбирать.
— Разберем, — я взял верхний свиток, сломал сургуч. — Садись писать будешь. Коротко и по делу.
Мы погрузились в чтение. Это было погружение в самую гущу русской жизни — бестолковой, жестокой и местами смешной до колик.
— Вот, послушай, — хмыкнул я, разворачивая очередной лист, исписанный корявым почерком. — Посадский человек Ивашка бьет челом на жену свою, Акулину. Пишет: «Бьет меня смертным боем ухватом, за бороду таскает, и из дома в чем мать родила выгоняет». Просит унять бабу, ибо «сил мужских терпеть боле нет».
Бучинский, макнув перо в чернильницу, с трудом сдержал улыбку.
— И каков будет приказ?
— Пиши: «Ивашке выдать в приказе дубину казенную, дабы жену учил уму-разуму сам. А коли баба сильнее окажется — пусть в монастырь идет, раз с бабой сладить не может».
Ян быстро заскрипел пером, фиксируя решение.
Следующая челобитная была уже не смешной.
— От крестьян села Покровского, — прочитал я, и лицо мое помрачнело. — Жалуются на сына боярского Свиньина. Пишут: «Заморил совсем голодом, девок портит, а мужиков, кто слово поперек скажет, на привязь сажает и собаками травит. Третьего дня старосту насмерть запорол».
Я сжал бумагу в кулаке. Вот она, настоящая беда. Безнаказанность.
— Пиши, Ян. — Голос мой стал жестким. — «В село Покровское послать десяток стрельцов и подьячего проверить. Коли правда — Свиньина в Москву, на суд. Село отписать в казну до выяснения». И пометь себе: проследить, чтобы не откупился.
Мы работали еще час. Челобитные шли потоком. Купец жаловался на разбойников под Тулой, которые «обоз отбили и людишек в болоте утопили».
Какой-то юродивый требовал «царской грамоты на право пророчествовать», иначе грозил мором и гладом.
— А вот это занятно, — я развернул свиток дорогой бумаги.
— Боярский сын Засекин бьет челом на соседа своего, князя Волконского. Судятся за межу уже третий год. Засекин пишет, что Кочергин «колдовством» межевой камень по ночам передвигает. Якобы видел, как тот «обратившись в вепря дикого, землю рылом пахал, межу сдвигая».
Бучинский прыснул в кулак.
— В вепря?
— Вот и я думаю, — усмехнулся я. — Пиши: «Обоим дурням выписать штраф по два рубля в казну за то, что государевых людей бреднями отвлекают. Межевой камень поставить на место, и пусть дьяк печать поставит. Кто тронет — тому руку отсечь».
Я отбросил свиток. Голова шла кругом, но картина складывалась. Страна жила. Воровала, дралась, судилась, верила в чертовщину и надеялась на царя-батюшку, который придет и рассудит. И сейчас этим «батюшкой» был я.
— А вот тут, княже, дело государственное. О сговоре с нечистым, — Ян Бучинский позволил себе легкую улыбку, но глаза его оставались серьезными.
Он протянул мне свиток.
— Бьет челом десятский от Тверских ворот на стрельца Сеньку Кривого. Пишет, что тот притащил с разграбленного польского двора «ларь бесовский», который живет своей жизнью и грозит Москве гибелью.
Я взял бумагу.
«…А и держит Сенька в подклете у себя коробку малую, железную да деревянную. И исходит из той коробки день и ночь стук: тук-тук-тук, словно сердце нечистого бьется. А раз в час, без всякой руки человеческой, начинает та коробка визжать, скрежетать и бить в колокол малый, но голосом противным, явно знаки подавая врагам затаившимся…»
Я перестал читать и посмотрел на Яна.
— И чего это такое? — не сразу понял я.
— Так часы похоже княже, — выдал секретарь.
— Он что, часы с боем забрал?
— Похоже на то, — кивнул Бучинский. Редкая вещь, дорогая. Видать, у кого-то из знатных панов утащил.
Я снова уткнулся в текст:
«…А бабы соседские сказывают, что сей „стук“ есть отсчет времени до конца света, или же до прихода Антихриста. И что Сенька тот ларь салом смазывает и шепчется с ним, явно душу продавая. Посему просим: Сеньку пытать, а адскую машину утопить, пока она беду не накликала…»
Я откинулся на спинку кресла. Ситуация была абсурдной, но опасной. Из-за тикающего механизма дураки могли линчевать человека.
— Дикость, — выдохнул я. — Часы в прорубь…
— Какой приказ будет? — Ян уже обмакнул перо. — Стрельца наказать за мародерство?
