Июнь 1941 года (СИ) - Махров Алексей (читаем книги онлайн .TXT, .FB2) 📗
Я сунул «Наган» за пояс и пошел искать трофеи. Подобрал сразу три винтовки, снял с трупов подсумки с патронами (вместе с ремнями), пока мне в голову не пришла светлая мысль: получить хоть какие–то сведения о противнике — я полез в нагрудный карман к наименее окровавленному. Пошарил там и достал тонкую книжицу в коленкором переплете, влажном от пота. На обложке было написано «Soldbuch» и красовалась эмблема в виде орла, держащего в когтях венок со свастикой.
Я раскрыл книжицу. С левой стороны — фотография. Молодой парень, лет двадцати, может, чуть старше. Светлые, зачёсанные назад волосы, упрямый подбородок, губы сжаты в тонкую линию. Он не был похож на убийцу. Обычное лицо. Такое можно встретить где–нибудь в заводском цеху или за рулём грузовика.
Справа — ровные строчки, выведенные старомодным готическим шрифтом.
Gefreiter Kurt Weber.
III. Bataillon, Infanterie–Regiment 465
255. Infanterie–Division
Ефрейтор Курт Вебер, 3–й батальон 465–го пехотного полка 255–й пехотной дивизии. Номер части ничего мне не говорил.
Я пролистал дальше. Записи о прививках. Группа крови — А(II). Отметка о выдаче сухого пайка от 21 июня 1941 года. Последняя запись — вчерашняя. Курт Вебер ещё не знал, что жить ему осталось меньше суток.
Я захлопнул книжицу и сунул её в свой карман. Разведке пригодится. Теперь я хотя бы знаю, что за подразделение нам противостоит. Для «контроля» я забрал «Зольдбухи» еще у троих. Все они, ожидаемо, были из одного батальона того же полка той же дивизии.
Потом я вспомнил байки своего приятеля–реконструктора, который рассказывал о месте хранения немцами перевязочных пакетов. Решив, что лишние бинты нам пригодятся, расстегнул мундир мертвого ефрейтора. Приятель оказался прав — на внутренней стороне с левой стороны обнаружился узкий длинный карман. В котором лежал такой же узкий и длинный сверток из коричневой оберточной бумаги, перевязанный шпагатом.
Обрадованный находкой, я принялся обходить тела фрицев и собирать пакеты.
— Красноармеец Сошников! — раздался сзади громкий, хорошо поставленный «командирский» баритон. — Где ваш головной убор? Почему воротник расстегнут?
Я повернулся. Ко мне подходил, буквально полыхая праведным гневом, мужчина в зеленой коверкотовой гимнастерке, фуражке с красным околышем, синих бриджах и высоких хромовых сапогах. Его левая рука, с забинтованной кистью, висела на аккуратной чистой перевязи–косынке.
Я оторопел. Он это серьезно? Только что отгремели выстрелы, а он про воротник спрашивает? Должно быть, шутит. На ЛБС мы ходили одетые по «форме номер восемь» — что достали, то и носим. Там больше ценилась твоя эффективность в бою, а не внешний вид.
— И чем ты тут занимаешься? Мародерничаешь? — насупился грозный командир, увидев у меня в руках перевязочные пакеты. — Да за это… За это полагается… Расстрел!
Ну, вот… Приехали, блин…
Глава 4
Мужик стоял передо мной и сверлил мрачным взглядом. Глаза светлые, почти бесцветные, с красными прожилками. Левая рука на перевязи — аккуратная белая косынка, но бинтом замотана только кисть. Сукно гимнастёрки на груди потемнело от пота, на воротнике — малиновые петлицы с одной рубиновой шпалой'.
Я тоже смотрел на этого непонятного мужика и пытался сообразить: это кто? Понятно, что офицер, или, как сейчас принято говорить — командир Красной Армии. Он не удосужился представиться и обращался ко мне по фамилии — значит, знал лично.
— Что молчишь, Сошников? — рявкнул незнакомый командир. Голос у него был сухой, с металлическим скрежетом, как плохо смазанный затвор, и я чувствовал, как внутри у него кипит гнев — глухой, сдерживаемый, оттого ещё более опасный. — Ты понимаешь, что такое мародёрство?
Я выпрямился, как мог, вытянул руки по швам, молодцевато выпятил грудь.
— Понимаю!
— И что же ты понимаешь? — язвительно уточнил мужик.
— Мародёрство — это хищение имущества у убитых и раненых, а также у гражданского населения! — четко отбарабанил я. — Наказание в военное время — вплоть до высшей меры!
Командир чуть склонил голову набок. Его левая рука на перевязи дрогнула — то ли от боли, то ли от удивления такой четкой, отточенной формулировкой.
— Хорошо, что ты знаешь законы, Сошников. Тогда объясни, что ты собирал с трупов?
Я медленно выдохнул и оглянулся. Поле вокруг нас было усеяно серыми фигурами — убитые немцы лежали вповалку, некоторые друг на друге. Наши активно собирали оружие и боеприпасы — кто–то лязгал затвором «Маузера», кто–то вытряхивал патроны из вражеского подсумка.
— Я собирал перевязочные пакеты, товарищ командир! — я протянул ладони, на которых лежали свертки, обмотанные шпагатом. И, подумав, добавил: — И документы. Больше ничего не брал.
— Какие еще документы? — удивился командир.
— Удостоверения личности. Там написаны фамилии солдат, номера частей. Они могут пригодится разведотделу дивизии.
— Самый умный, да? Ты, Сошников, я давно заметил, любишь умничать! — глухо проворчал командир.
Я открыл было рот, чтобы вставить еще «пять копеек», но тут он оглушительно рявкнул:
— Молчать! Как стоишь⁈ Смир–рно! Тело командира вашего взвода ещё не остыло, а вы уже распустились до полного безобразия! Где временно исполняющий его обязанности? Где сержант Зимин⁈
Последние слова он выкрикнул громко, обернувшись в сторону окопов. Я стоял навытяжку, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. Только что закончился тяжелый бой, а этот непонятный хрен в практически идеально чистой гимнастерке, с белейшей косынкой на руке, «строит» меня, как пацана.
Сзади послышались быстрые шаги. Я скосил глаза — к нам бежал Зимин. Он мгновенно оценил ситуацию и встал между мной и командиром, загородив меня широкой спиной.
— Товарищ капитан! — выдохнул он, вытягиваясь по стойке «смирно». — Докладываю: после успешного отражения атаки, вверенный мне взвод занимается сбором трофейного оружия и боеприпасов. Собрали три пулемета и тридцать две винтовки. Патронов найдено…
— Зимин! — перебил сержанта капитан. — Что происходит? Почему Сошников шарит по карманам немцев?
Сержант скосил на меня глаза через плечо. Я показал ему свертки и произнес всего одно слово:
— Бинты!
И умница Зимин сразу понял, что это означает.
— Красноармеец Сошников действовал по моему приказу. Я лично приказал собрать с тел врагов перевязочные материалы, — четко отрапортовал сержант. — У нас во взводе почти не осталось бинтов. Виноват, если что не так.
Капитан пристально посмотрел на Зимина. Взгляд у него был тяжёлый, буравящий. Он понимал — сержант выгораживает бойца. Понимал и то, что формально Зимин прав: есть приказ непосредственного командира — нет нарушения. Но именно это понимание и раздражало его больше всего. Сержант, который должен быть опорой дисциплины, выступает на стороне нарушителя.
— Сержант, — голос капитана стал сухим, — ваша задача — командовать взводом, а не адвокатствовать. Красноармеец Сошников будет препровождён под арест до выяснения обстоятельств. Если его действия признают правомерными — вернётся. Нет — ответит по законам военного времени. Выполняйте приказ!
Зимин колебался долю секунды. Я видел, как напряглись мышцы на его шее, как пальцы сжались в кулаки. Нарушить прямой приказ — прямой путь под трибунал. Сержант знал это лучше меня.
— Есть, — выдохнул он сквозь зубы. И повернулся ко мне: — Сдай оружие, Сошников.
Я молча вытащил из–за пояса «Наган», протянул Зимину рукоятью вперёд. Наши пальцы на мгновение соприкоснулись, и сержант едва заметно сжал мою ладонь.
А капитан всё не унимался — жестом подозвав двух стоящих неподалеку и наблюдающих за «бесплатным спектаклем» бойцов, он громко скомандовал:
— Отконвоируйте красноармейца Сошникова на гарнизонную гауптвахту!
— Шагай, Сошников! — велел Зимин упавшим голосом.
Мы двинулись в сторону окопов. Сержант возглавил процессию, словно показывая дорогу. Через два десятка шагов он повернулся ко мне и тихонько проворчал:
