Ангелина. Проклятая сила (СИ) - Кальк Салма (читать полностью книгу без регистрации .txt, .fb2) 📗
Большую часть сведений мне как раз сообщила Матрёна — потому как и жила она в людской, и работа её происходила среди местного сообщества. Я же осталась в комнате с двоюродной сестрицей, и должна была находить свои пути в этом доме.
Что же, этим я и занялась.
8. Новые знания и новые печали
Дом Кирилы Евсеича в губернском городе Сибирске был велик только в сравнении с домиком в Урике. Если в двухэтажном каменном доме живёт толпа народу, то все равно мало места и тесно.
Меня определи жить к двоюродной сестре, и Наталью свет Алексеевну это совершенно не обрадовало. На второй кровати в её комнате спала горничная Танька, Наташина подружка, дочка кухарки Арины Мироновны. Девица шестнадцати лет, крепко сбитая, грамотная — вместе с Наташей научилась, очень гордая своим особым положением — остальные-то горничные в людской живут, а отдельно только она да Ефросинья Еремеевна.
А тут, извольте видеть, я, нарисовалась, не сотрёшь. И с места выжила бедную Таньку, и статус её обрушила. Была, значит, наперсница барышни, а стала как все.
Более того, той Таньке вменили в обязанности ходить и за мной тоже. То есть — подавать умывание, смотреть за одеждой, ведро отхожее выносить поутру. И если с Наташей Танька, можно сказать, вместе выросла, то я была для неё никто и звать никак.
И вообще статус мой в доме оказался очень не очень. Наташа, конечно, родилась вне брака, но и мать её Лизу все помнили и ей сочуствовали. Опять же, с рождения перед глазами, и Кирила Евсеич велит заботиться, и Ульяна Федотовна по головке гладит и жалеет. Я же хоть и родилась в браке, но о том, что этот брак не одобрял всевластный хозяин, знал решительно весь дом. Дарью Кирилловну осуждали — как так, вышла из воли отца, да ладно бы ещё с кем приличным, а то с государственным преступником.
О том, что предок самого хозяина тоже был государственным преступником, да не политическим, а самым обыкновенным разбойником, предпочитали молчать. «Вы не понимаете, это другое».
Мне очень хотелось узнать, кто таков был Платон Петрович и из какой семьи, и нет ли у него каких живых родственников. Но здесь мне никто в таком деле не помощник, как я понимаю. Нужно было расспрашивать друзей Платона Петровича, ту же Катерину Дмитриевну. Но теперь она далеко, а Матрёна особых деталей не знала. Из благородных, да, вроде бы из Петербурга, и вроде бы где-то там у него должен быть старший брат, а как того брата зовут и где его искать — она не представляла. Писем братья друг другу не писали, посылок из столицы Платон Петрович не получал. И выходило так, что пока я никак не могу о той родне узнать и как-то их найти.
Ключевое слово — «пока».
Сейчас же нужно было выгрызать себе место под солнцем.
Наташа не скрывала неприязни. Когда я расспрашивала у неё, что тут да как, отвечала через губу — если вообще отвечала.
В первый же вечер, когда мы обе пришли в столовую, там уже сидели и ждали все остальные. Кирила Евсеич, Ульяна Федотовна, Мишенька, Аксинья, Серафима Севостьяновна. Но о последних я тогда ничего не знала, просто увидела двух особ почтенных лет.
— Вот, извольте видеть, Акулька, Дарьина, значит, дочь, — сообщил Кирила Евсеич. — Сиротою осталась.
Я так и вспылила.
— Не Акулька, Ангелина, — говорю, значит.
— Пфе, можно подумать, есть разница, — презрительно хмурится дед. — Наташка, сядь. Не мельтеши. А ты послушай, — и впился в меня своими тёмными глазами. — В этом доме говорю я, а прочие молчат и слушают, да на ус мотают. Ты же мало того, что баба, так ещё и мелочь, до бабы-то даже и не доросла. А про бабу что говорят? Волос длинный, да ум короткий, и не зря говорят-то. Ты сама по себе не больно-то ценный приз — мала, кормить тебя, одевать да образовывать, денег за душой у тебя нет, пользы никакой. Пока. Войдёшь в возраст — будем смотреть, как тобой распорядиться. Будешь слушаться и держать себя, как подобает — сможешь найти свою выгоду. Я родную кровь не бросаю, если сами относятся ко мне, как подобает. Мать твоя сказала, что слово моё ей ничего не значит, и жила после того в нищете, да и вообще недолго, господь наказал её за своеволие, не иначе. И ты сейчас за стол сядешь, как положено, молитву вместе со всеми скажешь, и станешь молча есть. И чтобы не смела больше приходить за стол после меня, кто после меня пришёл — тот не голодный, я думаю, и может без обеда прожить. Садись, — и кивнул на свободный стул — между Наташей и Аксиньей.
Я молча села, услышала шепоток — что хоть бы спасибо сказала, неблагодарная. Но я как-то не ожидала столь… недружественного приёма и внутри себя переваривала сказанное, и вообще особо не слушала, о чём там говорят за столом.
Впрочем, говорил главным образом Кирила Евсеич. С Мишенькой — о том, сколько леса привезли уже и сколько ещё должны привезти. С Ульяной Федотовной — о том, сколько денег нужно на закупки, в воскресенье ярмарка, что-то из ближних сёл должны привезти. И просто сам с собой — о лютых морозах и сколько они ещё продлятся.
Ужин завершился, когда доел сам Кирила Евсеич. Он поднялся из-за стола, и это оказалось сигналом для прочих, поднялись все. Я подвисла — уйти он тоже должен первым или как?
Оказалось — или как. Посмотрел на меня волком, велел подойти.
— Ты, Акулька, гордыню смири, гордыня тебя до добра не доведёт. Завтра поутру вместе с Наташкой пойдёшь к Ваське Лебедеву, пускай он тебя проэкзаменует да тоже учит. Не знаю, чему там твой отец кого учил, но грамотную да образованную пристроить проще окажется, я так думаю. Всё, ступайте обе с глаз моих.
Мы и пошли, и уже в комнате я спросила Наташу:
— Кто такой Васька Лебедев?
— Тебе Василий Игнатьич, учитель. Спросит, что ты знаешь из словесности, арифметики, истории и географии.
Учитель — это неплохо, наверное.
— А отчего дед тебя в девичий институт не определил?
— Дорого это, — сказала она важно. — И Василий Игнатьич не хуже, чем тамошние наставники. Спать ложись, свечи жечь ночами у нас нельзя.
Что ж, спать так спать. По крайней мере, здесь тепло, а что дальше — увидим утром.
Утро настало с приходом Таньки ещё затемно.
— Поднимайтесь, барышни, уже пора, — возгласила она громко-громко. — Барышня Наташа, поднимайтесь! Барышня Акулька, поднимайтесь!
Эта «Акулька» меня всё равно что подбросила, остатки сна пропали мигом, как и не было.
— Ещё раз услышу про Акульку, мало не покажется, — говорю Таньке тихо и грозно.
— А Кирила Евсеич сказал…
— То Кирила Евсеич, а то ты, знаешь разницу? Расскажу ему, как увижу, что ты себя к нему приравняла, ему понравится, — зыркнула на неё недобро, потому что ну что за ерунда, в самом-то деле?
— Больно велика разница, можно подумать, — бормочет под нос вредная девка.
— А если невелика, то я буду тебя звать не Танькой, а Машкой, и попробуй только не отозваться, — замечаю лениво, сую ноги в свои башмаки и бреду умываться.
Танька зыркает на меня и исчезает, а Наташа замечает:
— Она всё-всё своей маменьке расскажет, а та Фросе, а Фрося бабушке.
— Ну и пусть. Если что, тебя тоже можно Машкой звать, вдруг тебе по душе придётся?
Потому что людям только дай возможность сесть тебе на шею, они сядут и ноги свесят, в прошлой моей жизни было ровно так же. Но в прошлой жизни мне не приходилось так жестко доказывать, что я — это я, а не то, что себе тут разные вообразили. И так вообразили, что называют, как хотят, а не как положено.
Завтрак происходил в той же столовой, и мы прибыли туда вовремя — за столом сидела одна лишь Серафима Севостьяновна, кивнувшая на наше «доброе утро». Возле прибора деда лежала газета, очевидно, свежая, те самые «Губернские ведомости», и я попыталась что-то прочесть и понять.
Так, сегодня суббота, двадцать третье января, и первая страница вся состоит из деловых и официальных объявлений, так мне показалось. Где-то торги, где-то подвоз товара, где-то новое назначение. Вчитаться не удалось — появилась Ульяна Федотовна.
