Ама зона. Мой мир - Хелл Алекса (читать книги бесплатно полные версии .TXT, .FB2) 📗
- Ты окружена ложью, дочь вождя.
- Ты никто, Бейра.
Разум начинал крошиться, как камень при заточке. Галлюцинации рождались из шорохов. Ветер казался чьими-то руками. Тени, которых и видно не было - лицами. Желания сорваться, закричать, сорвать повязку, вырвать руки из плена ощущались физическим зудом, но я цеплялась не за столб. За воспоминания. За тепло руки Табики в моей. За её ломаную улыбку. За голос. За наши с ней цели.
Я огораживалась от шёпота и строила внутри себя глухую стену, а за ней слушала голос Табики и смех девочек. В этом я находила спасение, но трещины… В моей душе и возведённых стенах все же были трещины.
В следствии? У меня отличный слух и ко мне сложно подкрасться, больше не вижу то, чего нет в темноте, и спокойно переношу лживые речи, потоком льющиеся мне в уши. Но… я не могу уснуть в полной тишине и ощущаю тяжесть в затылке, стоит кому-то позади меня начать шептаться.
Урок…
Раненый зверь или пленник. Неважно. Он лежал в грязи, хрипло дышал, смотрел вверх широко раскрытыми, влажными глазами. В мою ладонь вложили нож с каменным наконечником.
- Убей. Подчинись. Это твой долг. Это закон Колыбели.
Моя рука дрогнула, но не от страха, а узнавания. В глазах розового фламинго я увидела Табику, когда она была в шаге от падения. Увидела себя, когда задыхалась под водой. Увидела всех, кто не выдержал.
- Колебание это могила, которую ты сама роешь, а жалость хуже слабости. Убей. Это приказ, Бейра. Подчинись или умри. Дочь вождя не имеет права на…
Я посмотрела вниз и увидела в птице ребёнка, которого во мне убили. Множество детей, чьи слезы и крики навеки исчезли. Лезвие вошло быстро и точно. Как учили. Рука не дрогнула в отличие от сердца, а тишина, которая наступила следом, осела во мне пустотой. Она отпечаталась в душе в тот же момент, как взгляд птицы навеки застыл.
Проклятье таких уроков…Каждую ночь я вижу не лица убитых мной Слепцов и животных, а своё отражение в их глазах. Я не видела там человека, лишь клинок Колыбели с ярко горящими голубыми глазами.
Кто-то ломался, некоторые плакали, другие бежали, пока их не догоняли и не возвращали к наставницам. Иные становились послушными, идеальными клинками без души. Я не хотела быть ни тем ни другим, ни третьим. Я хотела выжить и, чтобы выжила она.
Табика не была моей сестрой по крови, но она была моим вторым дыханием. Когда мне сломали пальцы, она поила меня отваром из своих рук. Когда нас запирали в ледяной яме, она заставляла меня петь под нос детскую песенку, чтобы мы не уснули.
Когда Совет сказал, что мы слишком мягкие для ритуала и становления Защитницами, мы встали спиной к спине и пролили реки крови им под босые ноги. Мы не были сильнейшими, но были упрямыми. Обучение выковало не два клинка, а цепь. Два звена, закалённых в одном огне.
Что же касалось момента, когда во мне погиб не ребёнок, а дочь женщины, породившей меня, оставив лишь статус будущей преемницы вождя… Можно сказать матери спасибо за то, что она убила часть меня разом, а не растягивала удовольствие как Совет и наставницы. Всё произошло быстро, как бросок кобры на жертву.
Это было в самом начале обучения. Из меня выбивали остатки непонимания того, что происходит ударами палок. Каждый ложился на кожу, как раскалённый уголь, и прожигал плоть, мышцы до самых костей. Я уже не плакала и не считала количество ударов. Кровь, пот и боль смешались с землёй и образовали корку на месте ожогов. Наставница гаркнула в мою сторону и потребовала подняться, но я не могла, поэтому поползла. Но не к сосуду с водой, не к лекарше, а к ней.
На полпути мне удалось подняться. Ноги подкашивались, колени дрожали, мышцы горели, будто их бросили в костер, но инстинкт был сильнее боли. Он выл где-то в груди. Жалкий, детский, на тот момент знакомый.
«К маме».
Только она. Только её руки, которые когда-то гладили, расчесывали и заплетали волосы. Только её голос, который шептал мне перед сном о том, что я её лучшее творение и гордость. Только она могла объяснить, что происходит. Помочь понять…
Детям до десяти лет не сообщают о том, что их ждёт по законам Колыбели. Они знают, что должны стать Защитницами, но каким способом… нет.
Шатаясь и спотыкаясь о корни, о камни, о тела других девочек, которые сжимали зубы, чтобы не завыть от боли, я побежала. Игнорируя жжение в рёбрах, металлический привкус во рту, пелену перед глазами и тренировочный лагерь, расплывающийся в серую кашицу. Крики наставниц и старших сестер слились в один гул, который я игнорировала, пробираясь сквозь лес и через долину к дому, в котором была она.
Мать стояла возле стены, где висела карта нашего острова из высушенной коры и развешивала связки ядовитых трав для сушки. Она даже не взглянула на меня, пока я не рухнула к её ногам, упав не на колени, а лицом вниз. Я закрыла глаза и ждала тёплой ладони, родного шёпота, взгляда. Рука матери и правда опустилась мне на голову, но не погладила и не утешила. Её пальцы вцепились мне в волосы резко и безжалостно, а затем она дёрнула меня, и я услышала хруст собственных шейных позвонков. Голова запрокинулась, из горла вырвался хрип, а заплаканные глаза встретились с ледяным взглядом… вождя.
- Детство кончилось, - её голос прозвучал не громко, но каждое слово било по черепу, как копьё в сердце будущего ужина. Тоже было и с сердцем. Каждое слово втаптывало маленькое сердце в рёбра и заставляло кровоточить. - И то, что было между нами, кончилось вместе с ним.
Мои губы дрогнули. Хотела сказать «мама», но язык не подчинился. Кровь капала с подбородка на пол, а глаза застилали слезы. Я сморгнула их и ждала, что мать смягчится. Что её взгляд дрогнет, а пальцы разожмутся.
Она не смягчилась. Не дрогнула. Не разжала.
- Ты больше не моя дочь, - продолжила, разжав пальцы так резко, что я снова рухнула лицом на пол. - Ты будущий клинок, а я рука, что его куëт и держит. Клинок не ищет утешения. Он не плачет. Он не бежит. Он режет и закаляется в бою.
Она шагнула назад. Её тень накрыла меня. Длинная, чужая, отрезающая от прошлого, так точно, как стрела влетает в глазницу.
- С этого момента между нами нет кровной связи. Есть долг. Нет жалости. Есть послушание. Нет слёз. Есть несокрушимый гранит. Если ты упадёшь, я не подниму тебя. Если сломаешься, я не починю. Ты будешь вставать сама или сгниёшь в яме с остальными бракованными клинками. Поняла?
Внутри меня что-то порвалось. Не мышцы и не связки, а невидимая нить, тянущаяся от самого сердца к её рукам, к её голосу, к её лицу. Обрывалась медленно, с тупой, давящей болью, от которой перехватило дыхание и от которой мир сузился до крохотной красной точки.
Я смотрела на её босые ноги, на кожаные ленты, прикрывающие бёдра, на каменное лицо, тело, исполосованное шрамами, которые я когда-то целовала, а она улыбалась. И вдруг поняла, она не жестока, а честна. Колыбель не прощает слабости. Мать убила во мне дочь, чтобы родить Защитницу. Более того, до моей маленькой версии быстро дошло, каким способом я должна ей стать.
Я всегда схватывала налету. Дар или проклятье… Плевать.
С трудом, но я преодолела дрожь в конечностях и поднялась. Спина выпрямилась несмотря на адскую боль в мышцах. Я вытерла кровь с губ тыльной стороной ладони и посмотрела вождю в глаза. Не с обидой и мольбой, а принятием.
- Поняла, вождь.
Она едва заметно кивнула. В её глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение, но оно тут же погасло, сменившись холодом.
- Иди и помни, никто кроме тебя не спасёт твою жизнь и не выберет спасти взамен своей. Ты одна, Бейра. Отныне и до тех пор, пока не станешь Защитницей. У тебя есть восемь лет. Потрать их с пользой.
Я кивнула и развернулась. С того дня боль больше не была врагом, а стала учителем. Силы выгрызались из собственного нутра зубами, а женщина, что осталась за спиной, перестала быть матерью. Она стала целью. Стать такой же или… превзойти.
