Лекарь Империи 25 (СИ) - Лиманский Александр (прочитать книгу txt, fb2) 📗
Некоторое время назад за этот звонок я бы отдал многое. Сегодня он пришёл в кабинет, где на столе лежали схемы доступа к грудной клетке моего нерождённого сына, и ответ на него у меня был один, вежливость могла поменять в нём только порядок слов.
— Государь. Благодарю за честь, и прошу простить. Моя жена в реанимации. Мой ребёнок под угрозой, эту угрозу пока не может назвать по имени ни один лекарь Империи, включая меня. Я никуда не поеду.
Пауза повисла в трубке. Я успел подумать, что таких слов этому человеку не говорили давно, и приготовился держать любой ответ.
— Я понял, Илья Григорьевич, — сказал Император, и тона начальника в его голосе больше не было, был голос отца троих детей. — Слушайте меня. Всё, что понадобится, люди, оборудование, спецборта, консультанты из любой страны, любые полномочия, обращайтесь напрямую. Номер, с которого я говорю, теперь ваш. Отвечу сам, в любой час. Это не любезность, лекарь. Это приказ по Империи, и он уже действует.
— Благодарю, Государь.
— Берегите семью. Остальное подождёт, оно умеет.
Он положил трубку. Я сидел, держа телефон в руке, и убирал этот разговор туда же, куда убирал всё, что могло понадобиться в бою, спецборт, консультанты, любые полномочия. Империя встала за моей спиной, и весила она немало.
На шкафу вскинулся Фырк.
Он проснулся рывком, всем телом сразу, как просыпался только один раз на моей памяти. Шерсть его встала дыбом от загривка до хвоста, зрачки залили глаза чёрным, когти проехали по дверце шкафа с длинным скрипом.
— Двуногий, — просипел он. — У меня всё холодеет. Как тогда. Как тогда, ночью, у реки.
Я медленно поднял глаза от стола.
В дверях моего кабинета, занимая проём целиком, от порога до притолоки, возвышался Змей. Свет настольной лампы уходил в его чешую без остатка, изумрудные глаза светились ровно, голова его была склонена в вежливом, глубоком поклоне.
В моём Центре, мимо Фырка, Шипы, мимо всех порогов, которые не переступала без зова ни одна сущность двух миров.
И между нами не было купола.
— И снова здравствуй, Лукумон, — сказал Змей.
Глава 7
Я не встал. Правая рука моя лежала на схеме доступа, левая на столе, обе остались там, где были. Тянуться было не к чему, в этом кабинете не имелось ничего, что могло бы остановить существо в дверях, мы оба это знали, и вставать перед ним я тем более не собирался.
Змей втёк в кабинет.
Он двигался так, как двигался тогда у реки, тело шло единым длинным движением, кольцо подавало кольцо, и дверной проём отпускал его метр за метром, пока не отпустил весь, и оказалось, что кабинет мой для него мал. От него шел холод, как от зимней стены.
Фырк спрыгнул со шкафа.
Он приземлился на стол, между мной и Змеем, на мои схемы, и встал на все четыре лапы, лицом к гостю. Бурундука колотило. Я видел это дрожание каждым волоском его шерсти, видел, как ходят его бока, и слышал, что его дыхание рвётся. Он не отступил ни на шаг. Трёхсотлетний дух размером с рукавицу стоял между мной и старейшим существом двух миров и не двигался с места, что стоило ему это стояние, я запомнил на всю оставшуюся жизнь.
Взгляд его прошёл неторопливо по кабинету, полкам, негатоскопу, и остановился на моём столе. На схемах. Читал он их сверху, с высоты своего роста, вверх ногами относительно меня, по движению изумрудных глаз я видел, что читает он их свободно.
— Пятое межреберье, — сказал Змей. — Смелый выбор для того, кто пойдёт вслепую.
Я накрыл верхнюю схему ладонью. Жест был бессмысленный, он прочёл всё до последней линии, но есть жесты, которые делают не для пользы.
— Совет наделил меня чрезвычайными полномочиями, — голос Змея шёл ровно, тем же тоном, каким на берегу. — Расследование угасаний. Согласно решению, принятому сегодня, я имею право дознания в любых пределах обоих миров. Включая этот, Лукумон. Я вхожу к тебе по праву, это право безупречно.
Он уложил первое кольцо на пол моего кабинета, устраиваясь, как устраивается существо, которое никуда не спешит.
— Твой страж может сойти со стола. Дознание сегодня его не коснётся.
— Он стоит, где хочет, — сказал я. — Это его право.
Изумрудные глаза остановились на Фырке, задержались на нём и вернулись ко мне.
— Чем обязан визиту, Обвинитель? — спросил я. — Час поздний, у меня жена в реанимации и работа. Прелюдии предлагаю считать состоявшимися.
Голова Змея медленно качнулась, с тем выражением, которое у него, видимо, означало одобрение.
— Узнаю кровь, — сказал он. — Хорошо. Перейдём к сути.
Он подтянул кольца ближе, голос его сменился.
Официальная смазка ушла вся из этого голоса, до капли, и то, что осталось, было хуже, тон стал ближним, почти домашним, каким говорят у постели больного те, кто пришёл без приглашения.
— Я слышал, Лукумон, твой сын болеет. И никто из твоих мудрецов не понимает, чем.
Я молчал. Каждое слово, сказанное этому существу, имело цену, которой я не знал, и я решил тратить слова по одному.
— Ты собрал лучших, — продолжал Змей. — Я видел свет в этих окнах пару ночей подряд. Машины считают, лаборатории меряют, старики листают атласы. Похвально и бесполезно. Вы ищете это в книгах смертных, а в книгах смертных этого нет и никогда не было.
Он скользнул ближе. Фырк издал звук, которого я не слышал от него ни разу, низкий, из самой груди, и не сдвинулся.
— А я стар, — сказал Змей. — Я видел всё, что растёт в смертных и их убивает, от первых городов до твоего Центра. И то, что растёт в твоём сыне, я тоже видел. Я знаю, что это. И я знаю, как это убрать.
Слова легли на стол между нами, рядом с моими схемами, поверх реестра Семёна, поверх всей моей ночной работы, легли они тяжело. Я держал его взгляд и ничего не спрашивал, потому что вопрос был бы платой, а платить я не собирался. Он продолжил сам, не дожидаясь вопроса.
— Твои мудрецы отмерили тебе не так много времени, — продолжал он. — Я слышал цифру. Они хорошие счетоводы, Лукумон, для смертных очень хорошие, и они ошибаются. В большую сторону.
Он дал этой фразе отлежаться. Умение держать паузу у него было четырёхтысячелетнее.
— Я могу спасти его, — сказал Змей. — Могу, Лукумон. Но у всякой помощи моего порядка есть цена, я назову её сразу, прямо, глядя тебе в глаза, потому что уважаю тебя и твою кровь. Тебе придётся выбрать, или ты, или твой сын. Двое не выживут.
Холод в кабинете стоял уже такой, что стекла окна тронул иней, тонкой ветвью от угла. Я смотрел в изумрудные глаза и молчал. Молчание было единственным, что я мог себе позволить, потому что всё остальное во мне в эту минуту хотело говорить, кричать и спрашивать, а этого было нельзя.
— Не отвечай сейчас, — Змей качнул головой, и кольца его пришли в движение, разворачиваясь к двери. — Ответы, данные в первую минуту, стоят дёшево, я не беру такой монеты. Подумай, Лукумон. Взвесь. Я не тороплю.
Он уходил так же, как пришёл, единым движением, не прощаясь, не завершив разговор ни по-людски, ни по-змеиному.
Я остался сидеть за столом, в пустом кабинете, среди схем операции, которую мы собирали три дня, и на этих схемах теперь лежала названная цена. Иней на стекле таял медленно.
Двумя этажами ниже, на минус первом, дышала под аппаратом моя жена.
Час спустя мы с Фырком закончили разбор.
Начал его Фырк. Он сполз со стола мне на колени, посидел так, унимая дрожь, и заговорил, глядя в тёмное окно:
— С ним нельзя договариваться, двуногий. Слушай меня. Ни о чём. Никогда. Не потому, что цена страшная. Цену он всегда назовёт честно, у них с этим строго. Он обманет в другом месте, там, где ты не догадаешься смотреть, всё будет чисто. Четыре тысячи лет, двуногий. Столько не живут те, кто платит по счетам до конца.
— И ещё, — Фырк повернул голову от окна. — Он прошёл мимо Шипы. Она сидит у койки твоей женщины, на посту, нюх у неё, тоньше моего. Она его не почуяла вообще, двуногий. Ни когда входил, ни когда вышел. Я почуял за полминуты, и то потому, что уже слышал этот холод. Он ходит по миру, как хочет, и виден только тем, кому сам разрешает. Помни это, когда будешь думать, что он ушёл.
