Лекарь Империи 25 (СИ) - Лиманский Александр (прочитать книгу txt, fb2) 📗
Она подвинула мне через стол три листа, я прочёл верхний. Отказ был написан вежливо, профессионально. Операция за пределами описанного опыта, подход к сердцу плода в предложенных условиях без интраоперационной навигации, доступной только заявителю, полагаю сопряжённым с неприемлемым риском, рекомендую…
Дальше можно было не читать.
Второй лист повторял первый другими словами. Третий был короче обоих и честнее, «При всём уважении к коллегам, у вас в Муроме уже работает единственный хирург, которому эта операция по силам. Не тратьте неделю на поиски второго, у вашей пациентки её нет».
«Навигации, доступной только заявителю». Ещё недавно я прятал свой дар от каждой комиссии, глушил его при проверках и писал в протоколах «интуиция и опыт». Теперь столичный профессор ссылался на мой Сонар в официальном отказе, как ссылаются на томограф, которого нет в районной больнице. Империя знала, что я умею. Привыкнуть к этому я не успел до сих пор.
— Они правы, — сказал я. — Подход через матку и плаценту без Сонара, это лотерея для двух жизней. Я проведу до границы блока по сосудам чисто. Но внутри грудной клетки Сонар слепнет, там блок, и дальше вслепую пойдёт любой, кто встанет к столу. Включая меня.
— Внутри вслепую пойдут твои руки, — подал голос Шаповалов от окна. — А руки у тебя лучшие из живых, это я говорю как человек, который их учил и который на них молился в Пекине по телевизору. Так что расклад простой.
Он отошёл от окна, встал напротив Кобрук и сказал то, зачем, судя по всему, и пришёл:
— По документам ведущим хирургом буду я. Разумовский идёт оперирующим консультантом, первым ассистентом с расширенными полномочиями. Формулировка существует, я её применял. По букве регламент соблюдён, родственник не ведёт операцию, он консультирует. А по существу к столу встанет тот, кто должен, и сделает то, что должен, под моей фамилией в протоколе.
В кабинете стало тихо. Кобрук смотрела на Шаповалова, Зиновьева в свою папку, а я смотрел на него и чувствовал, как внутри меня это решение ложится поперёк.
Мне было тошно от этой схемы. Всей моей природе, обеими жизнями воспитанной отвечать своим именем за свой нож, было противно вставать к самому важному столу моей жизни под чужой подписью. Прятаться за спину человека, которому за пятьдесят, у которого Алёна и Мишка-школьник, и который в случае беды пойдёт под суд вместо меня, потому что его фамилия в графе «ведущий хирург». Я привык быть щитом, свою жизнь я строил так, и щитом для меня в этой бумаге назначался мой учитель.
Другого законного пути к столу не существовало. Я проверил это ночью сам, до всякого совещания, дважды перечитав регламент.
— Игорь Степанович, — сказал я. — Вы понимаете, что подписываете.
— Я тридцать лет понимаю, что подписываю, — отрезал Шаповалов. — Лучше многих. Не тяни время, лекарь, у тебя его неделя.
— Согласен, — сказал я.
Несогласие я оставил себе.
Кобрук взяла ручку. Она молча заполняла приказ, не торопясь, потом подписала, придавила печатью и подняла на нас глаза, на всех троих по очереди.
— Лаборатория к операции готова, — сказала Зиновьева, до сих пор молчавшая у стены. Свою папку она положила поверх приказа, и в этом было её собственное «подписываюсь». — Банк крови собран в двойном объёме, совместимость подтверждена, дежурю сама в ночь операции.
— Цену этой бумаги знают четыре человека в этой комнате, — сказала Кобрук. — Пусть их и останется четыре. Работайте.
Указ огласили на Луне в тот же день, и Ррык слушал его стоя.
Амфитеатр на этот раз не собирали. Слово Обвинителя, наделённого чрезвычайными полномочиями, шло напрямую, в каждое владение, каждому духу обоих миров, голос его звучал в середине головы, как звучат только глашатаи Совета:
«Во исполнение решения Совета о расследовании угасаний. Всем духам, связанным со смертными службой, привязью или обетом, надлежит явиться для дознания к Вратам. Срок явки, семь ночей от сего часа. Явившиеся будут опрошены и отпущены. Не явившиеся в срок получают статус нарушителей Устава со всеми следствиями, до распыления включительно. Список первой очереди прилагается».
Список зачитывался по именам, и Ррык, стоявший на своей крыше над спящей Москвой, его услышал.
Шипа, целительница, Муром.
Айла, дворцовая, Муром.
Ворон, вольный, привязка утрачена, разыскивается.
Фырк, страж дома Лукумона, Муром.
Дальше шли другие имена, десятки, но эти четыре стояли первыми, этот порядок не был случайным, в канцелярии Обвинителя случайного не водилось четыре тысячи лет.
Альдо возник рядом на крыше после оглашения, из тени дымохода, и сел, обернув лапы хвостом. Молчали они долго, глядя на список, висевший в привязи перед внутренним взором каждого.
— Безупречно, — сказал наконец Альдо, в его устах это слово было руганью. — Процедура чистая. Явиться обязаны все связанные, его личный список, лишь очередность. Опротестовать нечего, совет сам дал ему это право, я сам сидел в ложе и не поднял знака против. Семь ночей, Хранитель.
— Первой очередью он берёт дом лекаря, — Ррык смотрел вниз, на город, его шерсть стояла. — Целительницу, дворцовую, стража. В те самые ночи, когда лекарь будет резать. Скажи мне, куница, как называется, когда у воюющего забирают его духов накануне боя и держат у Врат под опросом?
— По протоколу это называется дознанием.
— Это не расследование, куница, — сказал Ррык. — Это заложники.
Альдо не возразил. Внизу лежала Москва, глубокая ночь стояла над обоими мирами, и где-то в трёхстах верстах к востоку четыре имени из списка ещё не знали, что уже стоят перед выбором, у которого не было хорошей стороны.
— Лекарь должен узнать до рассвета, — сказал Ррык. — От своих, с толкованием, со всеми оговорками Устава.
— Тогда лети, Хранитель, — Альдо поднялся и стряхнул с хвоста снег. — Толмача лучше тебя у него нет. А я вернусь наверх и буду сидеть в своей ложе, смотреть, слушать и молчать. Кто-то из нас двоих должен остаться там, где решают.
Срок пошёл с полуночи.
Ящики привезли к девяти вечера, военным бортом до Владимира и фурой до Центра, опечатанных сургучом Канцелярии.
Архив Центра под них освободили за час. Мы вскрывали ящики втроём, я, Зиновьева и Семён, с описью, и к десяти вечера длинный архивный стол исчез под папками.
Опись занимала несколько листов. Семён вёл её карандашом, ящик за ящиком, и по его пометкам архив раскладывался на слои, журналы сети клиник, финансовые ведомости под шифрами, протоколы наблюдений, переписка без подписей. Семён нашёл в четвёртом ящике реестр закупок и присвистнул: оборудование шло через семь стран и одиннадцать фирм, и ни одна цепочка не кончалась человеком с именем.
Читали молча, передавая листы по кругу.
Вся программа лежала перед нами, за десять лет, по годам. Протоколы наблюдений, журналы циклов, кривые отбора. Я читал и узнавал, стадии опустошения, которые я видел в Эфесе своими глазами, здесь были расписаны заранее, за годы до Эфеса, таблицей, с прогнозом сроков по каждой стадии. Мигрени. Провалы памяти. Стирание. Кровные привязки Лукумонов были разобраны на схемах так, как их не разбирал никто и никогда, каналы, узлы, направление тока, суточные ритмы Искры, её поведение при медленном отборе и при быстром, при отборе у спящего и у бодрствующего, у здорового и у умирающего.
В девятом ящике, под журналами циклов, лежали тетради наблюдений за донорами. Доноры шли под шифрами. Терминальные, из клиник сети, значились литерой «Т» с номерами, их были десятки, и на каждого приходилось по нескольку страниц, кривая отбора, кривая угасания, дата закрытия наблюдения. А первой в описи стояла тетрадь донора А-1, этих тетрадей было несколько, по годам.
Я открыл верхнюю и закрыл её через минуту.
Почерк был радуловский, мелкий. Кривые были аккуратные, с суточными точками. На полях первой страницы стояла пометка о фоновом состоянии донора, спокойная, в четыре слова, эти слова были про мою мать.
