Лекарь Империи 25 (СИ) - Лиманский Александр (прочитать книгу txt, fb2) 📗
За ними, выше и дальше, в глубине зала и за его стенами, были остальные.
Их пришло столько, что зал их не вмещал, и они стояли, наложившись друг на друга, сквозь стены, потолок, кремлёвские своды, поднимаясь наружу и выше, над площадью, над Москвой. Тысячи. Забранные этой осенью, при царях и те, чьих имён писарь Совета не смог уточнить ни у кого из живущих.
Фырк сидел у меня на левом плече и молчал.
Я дошёл до второй линии и остановился.
Император Александр Четвертый поднялся с трона и сделал два шага мне навстречу, по залу прошло движение, потому что этого в протоколе не было.
— Здравствуйте, Илья Григорьевич, — сказал он.
— Ваше императорское величество, — поклонился я.
Государь повернулся к залу. Перед нами стояли микрофоны, но говорил он так, будто их не было.
— Я скажу коротко и своими словами, — начал он. — В нашем государстве принято награждать за подвиг, и, обычно, под подвигом понимают бой. Сегодня другой случай.
Он помолчал.
— Двадцать первого ноября этого года лекарь Разумовский провёл операцию, которой до него никто в мире не делал. Он оперировал нерождённого ребёнка внутри матери, на двадцать пятой неделе, при том, что этой матерью была его собственная жена, а речь шла о сердце его собственного сына. Он не имел права отказаться и не имел права ошибиться. Он не ошибся. Оба живы, и я рад сообщить стране, что мальчик здоров и ожидается к весне.
По залу пошёл гул.
— В ту же ночь, — продолжал Император, — в Муром пришло существо, которое старше нашего государства и которое четыре тысячи лет питалось силой народа, живущего рядом с нами и невидимого для большинства из нас. Об этом народе в этом зале знают немногие, и я один из них. Это существо не могли остановить оружие, магия, и мои люди. Его остановил лекарь. Он вышел к нему безоружным, добровольно, с пониманием, что не выживет, он пропустил через себя силу целого народа, потому что другого способа не нашлось.
Император посмотрел на меня.
— Его сердце остановилось. Его завели обратно через четыре минуты. Он девять дней не приходил в сознание, — государь снова повернулся к залу. — В результате этого поступка сегодня жива наша страна, которая об этом не подозревает, весь народ духов, включая тех, кого считали погибшими тысячу лет назад, и союз между нашими народами, который на этом человеке и держится.
Он взял с подушки орденский знак.
— Учреждён указом от третьего декабря, — сказал Император. — Первый в истории, вручается впервые. Орден «Лекарь Империи».
Зал молчал.
Государь сам надел знак мне на шею, поправил ленту и подал руку. Рукопожатие у него оказалось сильным.
— И второе, — сказал он. — Указом Гильдии, утверждённым мною сегодня утром, лекарю Разумовскому присваивается ранг Грандмагистра. Этот ранг существует в Уставе двести лет, но в Империи есть всего два человека этого ранга. Я счёл присвоить этот ранг Илье Григорьевичу Разумовскому.
Он отступил на шаг.
— Слово вам, Грандмагистр.
Я вышел к микрофонам.
Восемьсот человек в зале, четыре камеры, сорок миллионов у экранов и двадцать тысяч духов над головой ждали, что я скажу.
— Ваше императорское величество. Ваши величества, господа послы, коллеги.
Голос отдавался под сводами.
— Я принимаю эту награду и благодарю за неё, — сказал я. — И прошу разрешения сказать, кому она принадлежит на самом деле, потому что в моей профессии есть жёсткое правило, в протоколе операции указывают всю бригаду.
Я повернулся к первому ряду.
— Вероника Разумовская. Мой фельдшер и моя жена. Она сама подписала согласие на ту операцию, зная все три пути, все цифры по каждому, и выбрала не тот, на котором выживала она.
Ника смотрела на меня.
— Игорь Степанович Шаповалов, заведующий хирургией, на котором держит хирургия в Муромской больнице. Анна Витальевна Кобрук, главврач, которая за эти сутки нарушила больше приказов, чем издала за девять лет. Артём Викторович Воронов, анестезиолог, который вёл двоих пациентов на одном контуре, а потом четыре минуты качал мне сердце в снегу и не остановился на четвёртой минуте, хотя имел полное право. Елена Ордынская, которая держала мои сосуды до потери сознания и упала только тогда, когда силы иссякли. Семён Величко. Глеб Тарасов, Захар Коровин, Александра Зиновьева.
Я перевёл дыхание.
— И ещё в этом зале присутствует та часть бригады, которую большинство из вас не видит. Я их вижу. Их сегодня здесь около двадцати тысяч, и они занимают куда больше места, чем мы с вами. Из них я назову одного — старейшину Хорсту, которая вошла в это существо добровольно, первой, чтобы мы убедились, что план работает. Она вернулась. Остальные наши потери за ту ночь тоже вернулись, все до одного, и это единственная строка в моём отчёте, которой я по-настоящему горжусь.
Император слушал, наклонив голову.
— Мне вручили орден за то, что я ступил за черту, — сказал я. — Я хочу быть честным перед камерами и перед своими коллегами, поэтому скажу, как было. Храбрости во мне для этого не было. Я посчитал варианты, и этот оказался единственным с шансом, — я сделал паузу. — А вообще, коллеги, если вы дошли до состояния, когда единственный оставшийся у вас инструмент, это вы сами, значит, к этому моменту вы уже наделали ошибок. Я разберу свои и постараюсь второй раз до такого не доводить.
В первом ряду Артём фыркнул и тут же сделал каменное лицо.
Шаповалов усмехнулся в сторону. Лена закрыла лицо ладонью. Кобрук покачала головой, а Коровин сказал что-то соседу, и по губам я разобрал «ёшкин свет».
Больше в этом зале шутку никто не понял.
— Благодарю за внимание, — сказал я и отступил от микрофонов.
Зал встал.
Вставал он волной, от первых рядов к дальним. Через мгновение стояли все восемьсот, и аплодисменты пошли такие, что загудело под сводами. Над ними, в астрале, поднялись двадцать тысяч, и то, что они делали, не было звуком. Я принимал это кожей, всей спиной, так же как принял зов Ррыка на своём дворе.
Фырк на моём плече сидел прямо, распушив хвост, с мордой государственного значения.
Камера на кране пошла вниз, к первому ряду.
Я стоял у второй линии в парадном мундире, орденом на ленте, бурундуком на плече и с рангом, которого не присваивали двести лет, и смотрел туда, где сидела моя жена.
Ника плакала и улыбалась одновременно.
Потом она положила ладонь на живот, и я увидел, как под её рукой отчётливо шевельнулся тот, ради кого всё это и было.
Эпилог
С тех пор прошло три года, а обход я по-прежнему делал сам.
Мне трижды объясняли, что глава Диагностического центра Империи не обязан ходить по палатам в восемь утра, что для этого есть заведующие отделениями, старшие дежурные и ротация, которую придумал Шаповалов и которая работает без моего участия. Я соглашался со всеми доводами и в восемь утра выходил из кабинета.
Начинал я снизу.
Первый этаж за эти три года изменился больше всего. Приёмное расширили вдвое, поставили второй пост регистрации, и очередь, из-за которой Кобрук в своё время сорвала голос на планёрке, исчезла. У лифтов повесили новую схему здания, на ней светло-зелёным закрасили весь левый край.
Детское крыло открыли в мае.
Я прошёл туда через переход, поздоровался с постовой сестрой, посмотрел на доску с назначениями и заглянул в две палаты. В первой была девочка семи лет после аппендэктомии, которую вчера оперировал Величко, она лежала розовая, скучающая, с планшетом, требующая, чтобы её выписали к субботе. Во второй спали двое, я не стал их будить.
На стене в коридоре висели рисунки.
Их вешала сюда старшая сестра детского, раз в месяц она их меняла, а старые складывала в папку у себя в шкафу. На третьем сверху кто-то нарисовал человека в белом с огромной головой, а рядом с ним нечто полосатое, с крыльями и с хвостом больше самого себя.
Второй этаж я прошёл быстро, потому что там всё шло по расписанию.
