Проклятый Магазин 3: Кэшбэк с Того Света (СИ) - "Архимаг" (мир бесплатных книг .TXT, .FB2) 📗
— Ты бы лучше пар свой приглушила, — Шамхат бросила в её сторону монетку, и один из теневых слуг поймал её веером. — Вкусно тебе? Вкусно. Вот и лежи.
Намтару не ответила. Пар из-под золотых швов пошёл чуть гуще. Гоша, который умел читать её настроения по этому пару, как метеоролог по облакам, решил, что она обиделась, но не всерьёз.
Экемми снова захрустела зачёткой.
— Сопромат, — сказала она с набитым ртом, и это было единственное слово за вечер, которое она произнесла с чувством. — М-м-м-м…
Илтани повернулась к сёстрам спиной и снова посмотрела на макет.
Игла в основании башни блеснула. Серебро под солью потемнело ещё сильнее и сейчас казалось почти чёрным.
— В понедельник, когда они возобновят занятия, — повторила Старшая. — Эрранти берёт общежитие. Килили идёт на заочников, там больше лиц, выбирай любое. Каруми…
Она не договорила.
Звук пропал.
Не стих, а именно пропал, как будто его выключили из розетки. Гоша ещё видел, как Эрранти закончила смеяться, но смеха уже не слышал. Утюг на диване дымил без шипения. Лёд на подносе трещал беззвучно.
Он попробовал сглотнуть и не услышал собственного горла.
Шамхат замерла с поднятой рукой. Монеты в стакане перестали звенеть и просто лежали, хотя стакан ещё качался. Килили у зеркала медленно опустила вуаль до конца, и Гоша впервые за двенадцать лет видел, как она сделала это не из презрения, а из осторожности.
Тишина была та самая. Полная, вязкая, без дна.
Экемми выпростала лицо из меха и втянула носом воздух. Манто на ней съёжилось, как кошка, увидевшая пылесос.
Каруми смотрела на рубин. Камень на её груди сбился с ритма и заморгал коротко и длинно, коротко-коротко-коротко, потом снова длинно.
Илтани обернулась.
Губы её шевельнулись, и Гоша прочёл по ним, потому что слышать было нечем:
«Он услышал».
И тут вернулся звук. Но не тот.
Первым пришёл скрип. Сухой, монотонный, от которого сводит зубы даже у тех, кто зубы давно не чистит. Мел по доске. Он шёл отовсюду, из стен, из потолка, из-под паркета, и вёл одну и ту же букву, длинную, с наклоном, снова и снова.
Стены гостиной потемнели.
Гоша видел, как штоф на обоях тускнеет, теряет цвет, будто его стирают влажной тряпкой, и под ним проступает матовая, чёрная, чуть зелёная поверхность. Такую он помнил по школе. На ней всегда оставался след от предыдущего урока, сколько ни три.
На этой доске начали появляться буквы.
Аккуратные, круглые, поставленным почерком старого учителя, который двадцать лет ставил двойки одной и той же рукой.
«ДАНО: »
Ниже, с новой строки:
«Особняк. Не на карте. Семь ед. Электричество ворованное».
Каруми вскочила, и её золото загремело, как рухнувший сейф.
— Он в стенах!
— Нет, — Илтани не двинулась. — Стены ни при чём… Гоша, отойди от окна.
Гоша отошёл. Секундой позже стекло в окне за его спиной покрылось формулами. Не трещинами: именно формулами, дробями и интегралами, которые ползли по стеклу снаружи внутрь. И там, где они проходили, ночной сад за окном исчезал. Вместо теплицы Шамхат с синими лотосами в стекле теперь отражался пустой коридор с зелёными дверями по обеим сторонам.
— Мои цветы, — сказала Шамхат очень спокойно, и от этого спокойствия у Гоши подогнулись ноги.
Эрранти встала. Латекс на её перчатках вспух и налился оранжевым, и от жара обугленный диван начал тлеть всерьёз.
— Ну, всё, — сказала она. — Хватит с меня понедельников.
Она шагнула к стене, занесла кулак, и в этот момент мел на доске вывел под «Дано» следующую строку:
«ГРАНИЧНЫЕ УСЛОВИЯ: температура в пределах нормы».
Оранжевое свечение под латексом погасло. Не сразу, а как гаснет лампа, которой выкрутили реостат. Эрранти замерла с поднятой рукой и посмотрела на собственную перчатку так, будто та её предала.
— Илтани.
— Вижу.
— Илтани, я не чувствую рук.
— Ты их чувствуешь. Ты не чувствуешь то, что в них. Это разные вещи.
— Я ничего не поняла… Ты можешь хоть раз не уточнять⁈
Экемми тихо застонала. Манто сползло с неё и сжалось в комок у ног, оставив её в платье, худую, неожиданно маленькую, с растерянным лицом. Зачётка в её руке рассыпалась в меловую пыль.
— Не жуётся, — прошептала она. — Илтани, оно не жуётся. Там внутри пусто.
По доске тянулась новая строка:
«ВНЕШНИЕ ВОЗДЕЙСТВИЯ: исключить. Система изолирована».
Килили стояла лицом к зеркалу и не оборачивалась. Зеркало тоже стало доской, и на нём, поверх её отражения, чей-то почерк выводил слово за словом. Гоша разглядел только последнее: «…не значится». Плечи под тренчем дёрнулись, как от пощёчины.
Из макета на подносе повалил пар.
Серебряная игла, торчавшая из основания башни, побелела. Не потемнела, а именно побелела от острия к ушку, стала матовой и хрупкой на вид.
Глиняная башня, единственная уцелевшая, приподнялась над подносом на палец. Постояла и вросла обратно, и от неё по паркету гостиной пошла трещина, точь-в-точь такая же, какая неделю назад шла по подносу.
Скрип мела оборвался.
На главной стене, там, где висел портрет какого-то предка, которого Гоша про себя звал Дедом, буквы легли крупно, каждая с ладонь:
«АУДИТОРИЯ № 1. ВАВИЛОН. СПИСОК ГРУППЫ: 7 ЧЕЛ.»
Строчкой ниже, мельче и ровнее:
«Явка обязательна. Опоздавших не ждём».
И ещё ниже, совсем мелко, почти нежно, так пишут в конце контрольной, когда работа проверена:
«Кто пришёл раньше времени, получит вопрос сверх программы».
Двустворчатые двери гостиной, дубовые, тяжёлые, которые двенадцать лет открывались только наружу и только по слову Старшей, распахнулись внутрь.
За ними не было привычной прихожей. Вместо неё тянулся коридор, длинный, с линолеумом в заплатках и мраморными ступенями в конце. Ряд одинаковых зелёных дверей уходил в перспективу, и над каждой горела люминесцентная лампа с тем самым «бзззз», от которого хочется бросить учёбу на втором курсе.
«Я говорила», — сказала Намтару. — Хюбрис. Воздаяние за гордыню'.
Никто не засмеялся.
Илтани висела в своих двух миллиметрах над треснувшим паркетом, и лицо у неё было такое, какое Гоша видел один раз в жизни: когда она заваривала чай и вода оказалась не той температуры.
Она медленно, очень медленно повернула голову к коридору.
А Гоша стоял с подносом, на котором таял беззвучный лёд, и ловил себя на дикой, стыдной мысли.
Из коридора пахло сосисками в тесте. Илтани смотрела в коридор, и коридор словно смотрел в ответ.
— Никто туда не идёт, — произнесла она, не оборачиваясь. — Гоша, двери. Каруми, книгу закрой, он умеет читать с расстояния. Эрранти, подними свой утюг, он пригодится. Килили, отойди от зерка…
На слоге «ка» звук выключился снова.
В первый раз он пропал, как пропадает свет, когда выбило пробки. Теперь его вынули из комнаты с корнем, вместе с гнездом, и на этом месте осталась дыра.
Камин перестал трещать. Пламя в нём стояло, как нарисованное.
Эрранти как раз наклонилась за утюгом и подняла его, но чугун вывернулся из перчатки, которая больше не грела, и полетел вниз. Гоша видел, как он ударился о паркет, подпрыгнул, лёг на бок. Ни звука, ни дрожи в половицах. Словно утюг упал в фильме, у которого сломали дорожку.
…За три километра отсюда, в ларьке голова в банке зарылась лицом в укроп, а рыжий кот прижал уши и полез под кассу. Но об этом в особняке никто не знал, да и знать было некогда.
