Конвой - Юнссон Торстен (книги полные версии бесплатно без регистрации TXT, FB2) 📗

Техас перебил его:

— I think you are a damned sound fellow [65], — сказал он, протянул руку и похлопал Банану по плечу.

Банана Джо засмеялся, а затем вновь повернулся к поляку:

— А вы, мистер Боровский, выглядите так, как будто вам не дает покоя какая-то мысль.

— Я сижу и размышляю о том, что вы имели в виду, говоря о трезвости на борту. Вы отклонились от темы.

— В самом деле? — сказал Банана. — Видите ли, если наливать в организм немного спирта, маленькие подводные лодки всплывают на поверхность. Их становится видно, они небольшие и не причиняют такого беспокойства.

— В теории звучит неплохо, но можно ли на нее положиться?

— В этом деле нужна практика, — ответил Банана. — Как повод теория безупречна.

— Спиртное и от морской болезни хорошо, — сказал Техас.

— If one can hold it [66], — сказала девица МакЛоклин. — Кто-нибудь хочет прогуляться со мной по палубе?

— Да, — ответил Техас быстро. — Я с удовольствием.

— Отлично. I shall be telling you some facts regarding the oil business in Texas [67].

В тот день дул холодный ветер, море было неспокойно, и когда Боровский высунул голову из двери на прогулочную палубу, то заметил, что плащ не помешает, и вернулся за ним в каюту. Когда он вернулся, в каюте были сумрак и его собственное одиночество, и он снял плащ с вешалки, набросил его на руку и вышел на изменчивый склон коридора к медленному буханью машин, явственно доносившемуся через теплую шахту трубы. С нерешительностью, непонятной ему самому, он задвинул зеленую занавеску, сухо постучавшую деревянными кольцами, снова закрыв свой куб одиночества.

Швейцарский мальчик, гудя, шел ему навстречу, заполняя собой весь коридор, как большой жестяной шар, твердый и легкий. Мадам Гогенлебен высунула голову из соседней каюты, заметила поляка и сказала:

— Не обращайте на него внимания. He is such a nuisance [68].

— Какой замечательный мальчик, — сказал Боровский и повернулся, отправившись вверх по лестнице к бару, мимо его закрытой двери наружу, на верхнюю палубу.

Тени спасательных шлюпок лежали над палубой, как жестяные облака.

Молодой француз, гражданский, стоял, прислонившись к шлюпке номер три, положив согнутую руку на релинг, а подбородок на ладонь. Ладонь слегка двигалась взад и вперед, так, что нежный подбородок прижимался к нижней губе.

Когда он заметил Боровского, то поднял голову, улыбнулся, и улыбка вышла приятной, угловатой и застенчивой.

Поляк пошел прямо к нему, и когда почувствовал что-то спиной и обернулся, это оказались обе девицы из Лондона, сидевшие на скамейке по дороге к бару и смотревшие на француза, казалось, рот у них до самого нёба набит хихиканьем.

— Конвой большой, — сказал молодой француз. — Во всю ширину не видно. Можно изредка различить каких-то людей на борту соседнего судна. Как будто оглушен болезнью, о которой только догадываешься: по-настоящему не знаешь, в чем причина, но на всем какая-то полуреальность, о которой знаешь, что это просто воображение, субъективное впечатление, но избавиться от него невозможно.

— Вы стояли и думали об этом, когда я вышел на палубу? — спросил Боровский.

— Об этом и о другом тоже. Вам это кажется смешным?

— Ни в коем случае.

— Это как сон меж двух континентов, — сказал француз.

Боровский кивнул, ожидая продолжения.

— Как вас зовут? — спросил молодой человек. — Я уже слышал, но позабыл. Moi, je m’appelle Jean Barel [69].

— Меня зовут Антоний Боровский.

— Вы из Польши?

— Да.

— Недавно приехали?

Боровский поднял левую руку с сигаретой и наполовину разжал ладонь — жест, который означал, что ответ в руке или же в воздухе, жест, которым он за последний годы пользовался множество раз и который он узнавал за собой, хотя вообще-то жест принадлежал не ему.

— Едете из Лондона — вы член правительства [70]?

Боровский покачал головой:

— Нет, я еду из Польши, почти прямиком из Польши.

— Я знаю кое-кого, кому вы понравились бы; даже многих. Меня кое-что терзает, — сказал он. — Здесь на борту мне не с кем поговорить. За исключением нескольких вопросов, — сказал он, мелькнула улыбка.

— Я заметил, что вас обычно не видно по вечерам в салоне.

— Я не пью, — сказал Барель. — У меня каюта на двоих с парнем из Англии, но по вечерам его не бывает. Каюта в моем распоряжении. Лежу там один, слушаю, как люди проходят по коридору мимо. У всех одинаковые шаги.

— Едва ли, — сказал Боровский. — Это стук машин и море, звуки стираются.

— Они одинаковые, — сказал Барель. — Я слышу, как отличаются мои собственные.

— У вас на борту есть земляки.

Барель улыбнулся своей застенчивой улыбкой.

— Патриоты, — сказал он. — Это не то, что мне нужно. Да и не язык меня ограничивает. Вам не кажется, что я хорошо говорю по-английски?

— Очень хорошо. Много лучше, чем я.

— Спасибо, — сказал Барель и вежливо улыбнулся. — Что меня беспокоит в Америке, так это то, что английский придется учить заново. Нельзя сохранить британский акцент, а американский усвоить сложно.

— Остальных беспокоят в Америке совершенно другие вещи, — сказал поляк.

— Разумеется, — сказал Барель. — Климат, небоскребы, тараканы, суды Линча — вы слышали, что в Америке полно тараканов, больших — огромных! — это отвратительно. Америка чужая и много чем меня беспокоит.

— Ко всему привыкаешь, — серьезно сказал поляк.

— Понимаю. Это кажется вам в высшей степени смешным. Расскажите о том, что пережили: поэтому я и хотел поговорить с вами.

— Что именно? — спросил Боровский.

— Во время войны. Когда действуешь по-настоящему.

— Об этом особо нечего рассказывать.

— Шло ли время медленно? Времена года затягивались и внезапно увядали, сначала очень осязаемо, а потом становилось все равно — как ребенок любит игрушку, а потом она надоедает ему. Разве не так? Сумерки никогда не заканчиваются, и все-таки наступает утро?

— Не всегда было именно так, — ответил поляк.

— У нас было так. И эти искусственные источники откровений повсюду, где их удалось втиснуть. Ждать, ждать, с этим постоянным журчанием в ушах.

— Ожидания в любой армии хватает. Терпение, а не храбрость — главное украшение солдата.

Разговор начинал забавлять Боровского, но при этом он ощущал симпатию и сочувствие к юноше.

— У нас во Франции этого не было, — сказал Барель. — Если бы у нас хватило терпения и мы были бы наготове с самого начала, наша война не стала бы такой, какой стала.

— Возможно, — сказал Боровский. — Если бы у нас хватило терпения подождать, пока англичане поймут, кто такой Гитлер, возможно, для нас все закончилось бы по-другому. Но это потребовало бы огромных запасов терпения, и к концу осталось бы очень мало поляков, которые смогли бы таковое продемонстрировать.

— Я никогда об этом не думал, — сказал Барель. — Спросить я вас хочу о кое-чем другом. Политика все-таки — лишь мутное отражение, что чувствуешь, когда сам участвуешь в таком?

Поляк посмотрел на отдраенную до серого цвета палубу, на скамейку, где сидели две девицы и ждали, чтобы что-нибудь произошло, и откуда они потом ушли, на ньюфаундлендца, швейцарца, техасца и молодого англичанина, совместно образовавших послеобеденный квартет мужественности и совершавших моцион взад и вперед по верхней палубе. Море волновалось довольно ощутимо, и им было непросто сохранять строй ровным. Солнечный свет был прохладным и ветреным.

— Пойдемте, сядем, где нет ветра, — сказал Боровский. — То, о чем вы спрашиваете, — добавил он, — вопрос, на который нельзя ответить самому. Никто не помнит в точности, как он чувствовал себя пять лет назад, никто не может объяснить, как он изменился. Если бы вы знавали меня пять лет назад и встретили бы сейчас, вы, возможно, смогли бы сказать. Сам я знаю лишь то, что ощущаю, — часто ощущаю беспокойство, тревогу, незавершенность, что-то есть; не знаю; часто я просыпаюсь из-за того, что мне не по себе, и убеждаюсь, что ничего не забыто.