Конвой - Юнссон Торстен (книги полные версии бесплатно без регистрации TXT, FB2) 📗

Черт, неужели тебе мало самого плавания. Потери иногда по полконвоя. Прямо перед нами может быть целая свора подлодок. Подумай про подводные лодки. Бойся подводных лодок. Чертовски неуютно внезапно очутиться в море. Мы сейчас прямо у Гренландии, вода холодная. Подумал бы про это. Тебе есть о чем беспокоиться. Подумай про спасательный жилет, без которого нельзя ходить, это не игрушки. Подумай, что может произойти. То, другое, очень далеко.

В коридоре шумела вода. Вдруг он услышал, как в соседней каюте кашляет г-н Гогенлебен. Через некоторое время кто-то прошел мимо, и шаги исчезли на лестнице к униформенным. Он поднял книгу и снова заглянул в нее:

Тут ты прав, Освальд, — сказал он.

Посмотрел на часы: десять минут первого. Сейчас салон начнет пустеть, через час пятьдесят у него двухчасовое дежурство; Леклерк придет и разбудит его. Он выключил свет и лежал, слушая, как тяжело бурлит снаружи вода. Когда стало темно, он еще яснее заметил, что тело качает взад-вперед, медленными и сильными движениями по наклонной. Затылок расслабленно опустился на подушку.

Из ветра они вышли в тихий штиль, в ньюфаундлендские туманы, и «Барама» скользила по длинной и блестящей мягкой зыби. Вечером на палубу лег тонкий серебряный ковер влаги, и проходящие по нему оставляли подошвами отпечатки сырой черноты.

На верхней палубе было пустынно и кожухи вентиляторов высились как светлые, покосившиеся от ветра снопы. Туман висел над палубой, истончался и седел, густел и белел. Машины соседнего судна пульсировали где-то поблизости; но было ничего не видно. Когда их было видно, но не слышно, они оказывались совсем близко. Боровский стоял у релинга и смотрел на Manneken Pis, плескавшийся впереди по правому борту на уровне командного мостика. Заныривая, он ехал по волнующейся воде, и белая струя воды поднималась и опускалась, как тихие, ласковые и страстные эякуляции, никогда не прекращаясь. Машины соседних судов, пульсировавшие в тумане вокруг, образовывали громадный связный ритмический рисунок, нарисованный на белой металлической зыби медленными литаврами и барабанами. Занавес тумана висел над водой и медленно сгущался в сумерки. На рукав дождевика Боровского легла белая паутинка влаги.

Кто-то подошел к нему по палубе и встал неподалеку. Это была МакЛоклин, и в тумане ее волосы казались иссиня-черными. Она улыбнулась ему, потом посмотрела на светлую пластину воды, вспученную волной.

— Я за вами, — сказала она.

— Я ходил за вами несколько раз за последние дни.

— Вы не навязываетесь, — ответила она.

Он почувствовал себя неловко и не знал, что ответить на ее прямоту, а она сказала:

— Теперь это прояснено и нам больше не нужно об этом говорить.

Она немного помолчала; потом спросила:

— У вас нечем меня развлечь?

Он на секунду задумался.

— До войны, — сказал он, — я за два года написал минимум пять сотен дурацких статеек в газету. Они были развлекательные. Так они назывались в желтой газете в Кракове, и именно так оно и было.

— Как она называлась? — спросила она.

— Она называлась «Ilustrowany Kurjer», и это была скверная газета. Меня приглашали перейти в «Robotnik», это была газета для рабочих в Варшаве, но из этого ничего не вышло. Я сегодня ходил и думал об этом, о всем том мусоре, который написал, о людях, местах и ресторанах, где остаются на всю ночь. У меня довольно неплохо выходило, мне нравилось, что я всегда что угодно превращал во что-то читабельное, и одновременно недоволен тем, что не занимался чем-то поважнее. Потом началась война. Только спустя время то удовлетворение, которое я в любом случае ощущал, кажется весьма завидным, и единственное, чего я не понимаю, — это то, что я не бывал доволен полностью.

— Вы хотели быть в деле и разоблачать нацизм: вот все, что можно предположить. Это, наверное, неудивительно.

— Конечно, нет, — сказал он. — Просто чтобы все стало, как обычно: теперь кажется извращением, перверсией, чувствовать какое-то недовольство этим.

— Прямо народная мудрость, — сказала она. — Вы собирались рассказать о себе; тема несколько уходит в сторону. Как вас зовут? — спросила она.

— Боровский.

— Это точно? — спросила она. — Если бы вы не продолжали писать скандальные заметки в Кракове, а стали бы работать в Варшаве, то на правильной стороне было бы одним человеком больше в нужное время.

— Вся Польша была на правильной стороне.

— Мы слышали об этом в Лондоне, — сказала она. — Часто. Расскажете в Нью-Йорке. Как вас зовут кроме Боровского?

— Антоний.

— Такое не обойдешь. Тони?

— Да-а-а.

— Меня зовут Кэтрин, и я не всегда препираюсь.

— Я заметил, — сказал он.

— Слышишь другие корабли, Тони? — спросила она.

Они стояли рядом и вслушивались в туман: грохот машин звучал объемно и живо, как удары сердца неизвестных больших зверей, отдыхающих на воде там, в тумане. Влага легла на ее волосы и на плечи ее плаща тончайшей светло-серой вуалью.

— Тони, — сказала она, — я чувствую себя совершенно одинокой.

— В конце концов так и бывает, — сказал он. — С одиночеством все обстоит именно так: в конце концов оно приходит.

— Мое не такое, — сказала она. — В нем нет ничего определенного.

— У тебя нет родственников, Кэтрин? — спросил он.

— Ты опять говоришь не о том, что имеешь в виду. Но и другого у меня тоже нет. Нацисты забрали его у меня. Но это больше не имеет для меня никакого значения, за исключением того, что жаль, что он не остался жить. Его бы это порадовало.

— Не беспокойся, — сказал он. — Ты наверняка найдешь кого-нибудь, кто тебе подойдет. Посмотри в зеркало. Для тебя не составит труда выйти из комнаты.

— Какой комнаты?

— У которой круглые стены, — сказал он. — Такие бывают в домах престарелых.

— Откуда тебе знать.

— Я много чего повидал, — ответил он и засмеялся.

— Тони, так приятно слышать, как ты смеешься. Ты недостаточно часто этим занимаешься.

— Слышишь машины, — сказал он. — Теперь, кажется, одно подошло еще ближе.

— Это совсем рядом, — сказала она. — Еще одно подходит близко. Смотри, — сказала она и показала на корму.

Следовавшее за ними судно неясным контуром маячило в тумане, рубка сливалась со штевнем, и выглядело это так, как будто очень большой корабль приближался к ним с кормы и шел на таран. Он приблизился еще немного и стал отчетливее, потом начал брать влево и внезапно исчез в тумане, беззвучно. Вместо этого стук машин донесся по правому борту и огромная масса возникла прямо за границей их поля зрения, так, что они различали ее как нечто темное и слышали, как звук их собственного судна, перекачиваемой воды и носовой волны отражается обратно, увеличенный и более реальный, чем когда он доносился прямо от ватерлинии «Барамы».

— Происходит что-то странное, — сказала Кэтрин.

— Просто перестроение конвоя.

— Но в тумане это кажется таким масштабным и необычным. Как считаешь, происходит ли сейчас что-то?

— Я не знаю. Не понимаю, с чего им сейчас начинать перестраивать судна при такой погоде, когда к тому же начинает темнеть.

Соседнее судно по правому борту отстало и внезапно исчезло.

— Это же должны быть наши корабли? — спросила Кэтрин.

— Наверняка.

Потом шум машин всех соседних судов — кроме одного — оказался неожиданно далеко, и выглянув, Боровский увидел, что белая струя Manneken Pis по-прежнему мелькает в воде внизу, почти неразличимая в сумерках.

— Обрати внимание, больше на палубу никто не выходит, — заметила Кэтрин.