Снежные дни сквозь года - Трайден Дарья (книга читать онлайн бесплатно без регистрации .TXT, .FB2) 📗
В Sims – симуляторе жизни, где есть множество чит-кодов, помогающих не заботиться о деньгах и повышении навыков, – скука появляется часто, и смерть становится способом ее преодолевать. Когда игроки устают от больших прекрасных домов и успешных карьер, наступает пора исследования темных сторон цифровой жизни. Игроки удаляют лестницу в бассейне или дверь в комнате, где стоит работающий гриль. Персонажи и их гости оказываются заточены в заранее спроектированных зловещих подвалах и готических замках. Все это помогает оказаться по другую сторону, разорвать связь между собой и персонажами. Связь рвется легко – игра симулирует упорядоченные действия, а не непредсказуемость. Там не существует депрессии, биполярного расстройства, синдрома поликистозных яичников и детского церебрального паралича. Там не бывает перемещенных лиц, национальной вражды, стихийных бедствий и нищеты. Персонажи выбирают любую работу, и карьерный рост определяется лишь временем. Их доходы растут, они не встречаются со сложными выборами, не мучаются вопросом, не делается ли мир хуже от их решений. Мир там всегда одинаков: без вырубки лесов, исчезнувших и вымирающих видов, токсичных отходов, плохо спланированных больших городов, он стоит, неуязвимый в своей идеальности, под стать своим неуязвимым и идеальным обитателям.
Игра, которую называют симулятором жизни, не симулирует ее несчастья, неизвестность и небезопасность. Не только у горя есть предопределенные временные рамки – любое переживание ограничено строгим количеством часов, а у любого процесса есть заданный несбоящий сценарий. Персонажи не могут ощутить себя сломанными и бессильными посреди неудавшейся жизни. Там царит экстенсивность: чем больше букетов ты соберешь, тем ближе станешь к вершине флористической карьеры, чем больше книг напишешь, тем более прославленным и богатым проснешься на следующее утро. Читатели не испытывают эмоций по поводу литературы. Книги в Sims нельзя ни понять, ни отвергнуть, ни полюбить. Они просто стоят на полках и помогают восполнить бегунок досуга. Их не запрещают и не сжигают, они не вызывают смущения, негодования и растерянности. Пишутся они тоже без трудностей, надежно и однообразно: персонаж садится за рабочий стол, на котором стоит компьютер, и несколько часов энергично стучит по клавишам. Серебристый овал над его головой, обозначающий степень готовности книги, заполняется зеленым. Вот и все.
Это совсем не похоже на то, как я работаю над текстом. В реальности я пишу отрывки в заметках айфона и приложении Goodnotes, потом, отредактировав их несколько раз, переношу в Google Docs, компонуя, перемещая и снова редактируя. Композиция, выстроенная однажды, меняется, и приходится снова переписывать, менять местами и удалять. Также есть промежуточное время, во время которого не происходит письма, но оно тем не менее напрямую связано с книгой. Вот я не мыла голову и не расчесывалась, мои ноги, искусанные комарами и слепнями, обожженные крапивой, расцарапанные розами и осотом, вытянулись на грязном полу. Я рассматриваю огрубевшую желтую кожу на пальцах и грязь, забившуюся под ногти, раздумывая о том, как я оказалась в деревне и счастлива ли. Рано или поздно я спрашиваю себя: а что бы сказала Елена, увидев меня сейчас? У нее не было ни любви, ни интереса к сельской жизни и садоводству. Кажется, природа в целом не очень ее занимала: она путешествовала по городам Италии, Германии и Греции, восхищаясь предметами искусства и памятниками архитектуры. Она была городской женщиной. О чем мы могли бы говорить этим летом? Сочла ли бы она мою увлеченность растениями проявлением эксцентричности? Вероятно, она бы ограничилась обозначением наших различий. Елена любила фразы, подытоживающие разговор. Например: «Ну, знаешь, это не для меня» или «Я всегда была равнодушна к тому-то и тому-то». Думаю, отчасти от этой ее привычки я считала ее наблюдательницей.
Наблюдательница – это та, кто предпочитает смотреть и слушать, не вовлекаясь в движение, не оказываясь в центре, уклоняясь от энергичного шума, ошибок и растерянности. Всю свою жизнь Елена провела в Гродно, в материнской квартире, никуда не выезжая надолго и не меняя рода занятий. Закончив гродненскую школу, она поступила на педагогический факультет гродненского же университета и с тех пор до самой своей смерти работала в школе. Это удивляло меня. Глубина ее знаний, ее трудолюбие и широта кругозора, казалось, обещали что-то другое. Завладев ее архивом, я рассчитывала обнаружить стихи, черновик романа, дневник, описывающий задумки будущих текстов. Ничего подобного не было. Я нашла торжественно-шуточные стихи для школьного капустника, перечни фильмов и книг, которые ее заинтересовали, и бесконечные списки фамилий с проставленными оценками. А еще задания, задания, задания.
Впрочем, Елена любила море. Не знаю, хорошо ли она плавала. Глядя на одну из морских фотографий, где она одета в джинсовые шорты до колена, синие шлепанцы и легкую желтую майку, я могу представить, как ее длинное тело двигается в воде. Если ее стиль плавания был похож на ее походку, то она делала могучие плавные гребки и продвигалась вперед размеренно, не поднимая брызг.
Я спрашиваю А., когда она сможет приехать в гости. А. называет пятницу следующей недели и добавляет, что тогда будут сорок дней по ее бабушке. Бабушка А. похоронена в Смолевичах, и А. будет удобно заехать на кладбище по дороге к нам. В моем дружеском кругу А. – одна из главных специалисток по смерти. Болезнь, больница, умирание, смерть, скорбь, память – А. говорит об этом часто и спокойно. Даже гнев описывается ею отстраненно, словно какая-то ее часть не участвует в переживании жизни – только свидетельствует, фиксирует, размышляет.
В четверг А. пишет в сториз: «Сегодня 40 дней. А я думала, завтра». И добавляет: «Бабушка никогда не была на море». В следующей сториз – видео. В кадре рука А. Она рассказывает, что сорок пять дней назад, перед отъездом в Мозырь, сделала свой любимый маникюр с черными точками в районе лунулы. Почти все точки стерлись, а те, что остались, уже совсем близко к краю ногтевого ложа. А. говорит, что не хочет обновлять маникюр, пока точки не исчезнут. Сториз заканчивается словами: «Какой в этом смысл? Никакого. Помогает ли мне это пережить горе? Не знаю, возможно». Последняя сториз на сегодня такова: «40 дней по-миллениальски: кофе с Макдрайва и пост в инстаграм [2]». Над текстом – фотография кофейного стаканчика и ладонь с поднятым вверх большим пальцем. Я смотрю на эти снимки и думаю: у А. тоже умер близкий человек, почему же мы с ней никогда не говорим о Елене?
Страница в «Одноклассниках» утверждает, что Елене пятьдесят восемь лет. Это совсем не так. Будь Елена жива, ей было бы на десять лет больше. При регистрации она указала неверный год рождения, и я не знаю, случайность ли это или желание обратить вспять время своей жизни. Кроме того, в «Одноклассниках» нет понятия смерти, поэтому счет лет, запущенный регистрацией, продолжается.
Алгоритмы
Когда начинаешь думать о болезнях и смерти, это меняет ленту в соцсетях. Быстрее всего реагирует тикток: алгоритм, анализирующий поведение пользователей, фиксирует каждый раз, когда я не свайпаю вверх видео laurenthemortician, hospicenursepenny или funeralbabe, а продолжаю смотреть. Директор похоронного агентства «Черная роза» показывает: розовый гроб; гроб, вручную расписанный одуванчиками; вишневый и белоснежный гробы; гроб с черно-золотыми розами, что нарисованы витражной краской. Его энтузиазм по отношению к ассортименту заставляет меня вспомнить детство, когда я мысленно планировала церемонию собственного погребения, воображая детали с дотошностью и тщанием хорошего менеджера. Эти фантазии были не только про получение неоспоримых доказательств любви, находящейся к тому же на пике трагического, – в размышлениях о видах флористических украшений, породах гробового дерева и фасонах светлых ангельских платьев было стремление вывести жизнь из беспорядка и несогласованности, придать ей композицию. Мое тело неподвижно, но взгляд и сознание никуда не исчезли: я, бесплотная, фиксирую и осмысляю последнюю сцену своей истории, и все, что произошло раньше, становится доступным для сортировки и компоновки. Кроме того, я осознавала, что смерть дает возможность композиции и другим людям: они тоже будут рассказывать о моей жизни, используя собственные наблюдения, оценки и домыслы. Эти истории не будут учитывать мое внутреннее знание о себе, однако, возможно, подметят нечто верное, недоступное мне, но заметное со стороны. Выразительно обрисованная композиция жизни – вот что сильнее всего впечатляло меня во взрослых разговорах. Пока я и мои сверстницы говорили отрывочными сценами, делились сиюминутными и отдельными событиями, взрослые уверенно обнаруживали причины и следствия, очерчивали убедительные траектории своих и чужих судеб. Мама знала, что ее жизнь свернула не туда после переезда из Минска в Гродно, что бабушка стала вспыльчивой и грубой из-за того, что отправилась вслед за дедом в далекую деревню и никогда в жизни не работала специалисткой радиосвязи, на которую выучилась в витебском электротехникуме. Я слышала, что тетя Лида хочет детей, но не может проявить решимость и ответственность, поэтому годами работает на той же низкооплачиваемой работе и живет в той же тесной комнатке общежития. Я соглашаюсь, что тетя Лада слишком увлечена своей романтической жизнью и уделяет мало внимания проблемам дочери, которая уже начала воровать. Я сочувствовала одинокой тете Стелле, которая из зависти к чужим семьям занимается колдовством. Если Стелла позвонит в дверь и попросит муки или соли, нужно сказать, что у нас они тоже кончились. Разумеется, такая жизнь не приведет ни к чему хорошему, и удивительно, что сама тетя Стелла этого не понимает. Ее судьбу, как и судьбы всех остальных, давно разоблачили и описали – стоит только спросить у других, в чем заключается проблема, как все станет простым и ясным.
