Будденброки. Упадок одной семьи - Манн Томас (читаем книги онлайн бесплатно полностью без сокращений TXT, FB2) 📗
– Ах, Жан, лучше всего было бы, если бы отец уступил!
– Но вправе ли я советовать это? – прошептал консул, в волнении проведя ладонью по лбу. – Я лицо заинтересованное – и потому мне следовало бы сказать: «Отец, заплати». Но я также и associé, я призван блюсти интересы фирмы; и если отец не считает себя обязанным ради непокорного, строптивого сына изымать из оборотного капитала столь значительную сумму… Речь ведь идёт более чем об одиннадцати тысячах курантных талеров. Это огромные деньги… Нет, нет, я не могу советовать… но и отговаривать тоже не в силах. Я умываю руки. Одно лишь верно: сцена с отцом будет мне крайне désagréable…
– Поздно вечером, Жан. Идём же: нас заждались…
Консул укрыл письмо во внутренний нагрудный карман, подал матери руку, и вместе они переступили порог ярко освещённой столовой, где общество как раз заканчивало рассаживаться вокруг длинного стола.
На небесно-голубом фоне обоев, между стройными колоннами, почти рельефно выступали белые фигуры богов. Тяжёлые алые портьеры на окнах были плотно задёрнуты; в каждом углу комнаты на высоком золочёном канделябре горело по восемь свечей – не считая тех, что теплились на столе в серебряных подсвечниках. Над массивным буфетом, визави «пейзажной комнаты», висело внушительное полотно: итальянский залив, чья синевато-дымчатая лазурь при таком освещении обретала необычайную глубину. У стен замерли тяжёлые диваны с прямыми высокими спинками, обитые красным дамастом.
С лица мадам Будденброк исчезли всякие следы недавнего беспокойства, едва она заняла своё место между старым Крёгером, председательствовавшим со стороны окна, и пастором Вундерлихом.
– Bon appétit! – промолвила она с коротким, быстрым и радушным кивком, и её внимательный взгляд скользнул вдоль всего стола – вплоть до самых детей…
Глава четвёртая
– Как я уже изволил заметить: всякое почтение, Будденброк! – перекрывал общий гомон зычный голос господина Кёппена.
В это время фольгмедхен – дюжая девица с багровыми руками, в толстой полосатой юбке и крошечном белом чепце на затылке – при содействии мамзель Юнгман и горничной консульши «сверху» подавала дымящийся суп на пряных кореньях с гренками, и все собравшиеся принялись осторожно орудовать ложками.
– Всякое почтение! Такой простор, такая noblesse… доложу я вам, тут можно жить, доложу я вам… – Господин Кёппен прежде не бывал у прежних владельцев этого дома; он разбогател сравнительно недавно, не принадлежал к числу старых патрициев и, к прискорбию, ещё не вполне избавился от некоторых огрехов в произношении – вроде этого своего вечного «доложу я вам». К тому же он выговаривал «ахунг» вместо «ахтунг».
– И обошлось ведь в сущие гроши, – сухо вставил маклер Грэтйенс, которому это было доподлинно известно; сложив ладонь трубкой у глаза, он придирчиво изучал итальянский пейзаж на стене.
Гостей старались рассадить так, чтобы домашние друзья разрывали цепочку родственников, – насколько то вообще представлялось возможным. Впрочем, строго выдержать этот порядок не удалось: старики Оэвердики по привычке сидели чуть ли не в обнимку, нежно переглядываясь. Зато старый Крёгер восседал чинно и прямо между сенаторшей Лангхальс и мадам Антуанеттой, щедро оделяя обеих дам и изысканной жестикуляцией, и сдержанными остротами.
– А в каком году, собственно, возведено это здание? – осведомился господин Хофштеде, обращаясь через стол к старому Будденброку, который в любезном и слегка насмешливом тоне развлекал мадам Кёппен.
– Anno… постой-ка… около тысяча шестьсот восьмидесятого, если память мне не изменяет. Мой сын, впрочем, удерживает подобные даты куда лучше…
– В восемьдесят втором, – подтвердил консул, подавшись вперёд; он сидел ниже по столу, без дамы, подле сенатора Лангхальса. – Зимой тысяча шестьсот восемьдесят второго строительство было завершено. Именно тогда для фирмы «Ратенкамп и К°» наступила пора самого блистательного расцвета… Тем печальнее видеть падение этого дома за последние два десятилетия…
Разговор внезапно оборвался и на полминуты замер. Все невольно потупили взоры в тарелки, помышляя о некогда столь могущественном семействе, что воздвигло и населяло эти стены, а затем обеднело, измельчало и сгинуло прочь…
– Да, прискорбно, – молвил маклер Грэтйенс, – если вдуматься, какое безрассудство привело их к краху… Не возьми Дитрих Ратенкамп в компаньоны этого Гельмака – всё могло быть иначе! Я, право слово, за голову хватался, видя, как тот принялся хозяйничать. Мне из самых достоверных источников известно, господа, сколь чудовищно он спекулировал за спиной Ратенкампа, как щедро разбрасывал векселя и акцепты от имени фирмы… В итоге развязка наступила неумолимо… Банки лишили их доверия, покрытия не хватало… Да и о каком порядке могла идти речь! Кто там проверял амбары? Не Гельмак же? Они там плодились, как крысы, из года в год! А Ратенкамп и пальцем не пошевелил…
– Он был точно парализован, – вставил консул. Лицо его сделалось сумрачным и замкнутым. Склонив голову, он водил ложкой в тарелке и время от времени бросал короткий взгляд своих маленьких, глубоко посаженных глаз на старший конец стола. – Он пребывал под гнетом – и, сдается мне, гнет этот вполне объясним. Что побудило его связаться с Гельмаком, который не внёс почти никакого капитала и о котором никто не мог замолвить доброго слова? Должно быть, он ощутил потребность переложить часть непосильной ответственности на чужие плечи – он чувствовал: конец предрешён… Эта фирма уже изжила себя, старый род был passé. Вильгельм Гельмак лишь нанес последний удар, ускорив неизбежное…
– Стало быть, вы полагаете, досточтимый господин консул, – заговорил пастор Вундерлих с рассудительной улыбкой, наполняя бокал своей дамы и свой собственный красным вином, – что и без вмешательства Гельмака и его нелепого хозяйствования всё пришло бы к тому же итогу?
– Не совсем так, – задумчиво ответил консул, ни к кому конкретно не обращаясь. – Но я убеждён: Дитрих Ратенкамп был – по необходимости, по роковой неизбежности – принужден связаться с Гельмаком, чтобы судьба свершилась… Он действовал под давлением неумолимого рока… Ах, я не сомневаюсь: он втайне знал, что творит его associé, и о беспорядках на складах был осведомлён не столь уж мало. Но воля его оцепенела…
– Ну-ну, assez, Жан, – прервал его старый Будденброк и отложил ложку. – Опять ты завел свои idées…
Консул рассеянно улыбнулся и поднял бокал в сторону отца. А Лебрехт Крёгер провозгласил: – Нет уж, будемте держаться весёлого настоящего!
С этими словами он бережно и грациозно обхватил горлышко бутылки белого вина – пробку её венчал серебряный олень, – слегка наклонил её и с глубоким вниманием изучил этикетку. – «C. F. Кёппен», – прочел он и кивнул виноторговцу. – Ах, да что бы мы без вас делали!
Мейсенские тарелки с золотой каймой были заменены; мадам Антуанетта при этом зорко следила за каждым движением прислуги, а мамзель Юнгман выкрикивала распоряжения в раструб переговорной трубы, соединявшей столовую с кухней. Подали рыбу; и пастор Вундерлих, осторожно накладывая себе порцию, заметил:
– Глядя на эти ложки, мадам Антуанетта, – он приподнял одну из тяжелых серебряных ложек, – я право, невольно гадаю: не из тех ли они вещей, что в anno шестом побывали в руках нашего друга, философа Ленуа, сержанта его величества императора Наполеона… Вспоминается мне наша встреча на Альфштрассе, мадам…
Мадам Будденброк опустила глаза, улыбаясь полусмущенно, полузадумчиво. Том и Тони, сидевшие в нижнем конце стола, – они недолюбливали рыбу и потому ловили каждое слово взрослых, – почти хором воскликнули: – Ах, расскажите же, бабушка!
Но пастор, знавший, что ей не по нутру самой распространяться об этом несколько щекотливом происшествии, начал повествование сам – в который уже раз заводя ту старую историю, которую дети готовы были слушать бесконечно и которая, быть может, для кого-то из гостей ещё была в новинку…
– Итак, вообразите себе: ноябрьский день, холод и дождь, не приведи Господи; я иду по делам вверх по Альфштрассе, и думы мои невеселы. Князь Блюхер отступил, французы заняли город, но в воздухе – мертвая тишина. Улицы пусты, обыватели заперлись в домах. Один лишь мясник Праль застыл на пороге, засунув руки в карманы, и своим громоподобным басом твердил: «Dat is je denn doch woll to arg, is dat je denn doch woll –!» – за что и был – бац! – оглушен ударом в лоб… Ну, думаю я: зайду-ка к Будденброкам; доброе слово им сейчас не помешает: хозяин свалился с рожистым воспалением, а хозяйке предстоит хлопотать с постоем…
