Будденброки. Упадок одной семьи - Манн Томас (читаем книги онлайн бесплатно полностью без сокращений TXT, FB2) 📗
– И вот в ту самую минуту – кого же, по-вашему, вижу я идущей мне навстречу? Нашу глубокочтимую мадам Будденброк! Но, Боже мой, в каком виде! Она спешит под дождём с непокрытой головой, на плечи едва наброшена шаль; она скорее летит, чем идёт, а причёска её – о, это был полнейший хаос… Да-да, мадам, не спорьте: в ту минуту о причёске в строгом смысле слова едва ли можно было говорить.
«Какая счастливая встреча!» – восклицаю я и позволяю себе удержать её за рукав, потому что она меня решительно не замечает, и я чувствую недоброе… «Куда же вы так спешите, моя дорогая?» Она узнаёт меня, вперяет в меня взор и едва выговаривает: «А, это вы… будьте здравы! Всё кончено! Я иду туда, вниз, к Траве!»
«Упаси Господь! – вскрикиваю я, и чувствую, как у меня всё холодеет внутри. – Траве – не место для вас, почтенная мадам! Да что же стряслось?» И я держу её столь крепко, сколь то позволяет почтение. «Что стряслось?! – вопит она, и вся дрожит мелкой дрожью. – Они посягнули на серебро, Вундерлих! Вот что стряслось! А Жан слёг с рожей и ничем не может мне подсобить! Да и не подсобил бы, стой он хоть на обеих ногах! Они похищают мои ложки, мои серебряные ложки – вот что стряслось, Вундерлих, и я иду топиться в Траве!»
Ну, я удерживаю нашу подругу, твержу ей то, что принято твердить в подобных обстоятельствах: «Courage, дорогая! – говорю я, – всё образуется!» – и ещё: «Мы вступим в переговоры с этими людьми; прошу вас, совладайте с собой, и пойдёмте же!» И я веду её вверх по улице обратно к дому.
В столовой наверху мы застаём это воинство – ровно в том составе, в каком мадам их оставила: человек двадцать, и все толпятся подле огромного сундука, где хранится столовое серебро.
«С кем из вас я имею честь говорить, господа?» – осведомляюсь я со всевозможной вежливостью. Тут они принимаются хохотать и кричат: «Со всеми нами разом, папаша!» Но затем один всё же выступает вперёд и представляется: детина длинный, как жердь, с лоснящимися чёрными усами и огромными красными ручищами, торчащими из-под обшитых галуном обшлагов. «Ленуар, – произносит он и козыряет левой рукой, поскольку в правой сжимает пучок из пяти или шести серебряных ложек. – Ленуар, сержант. Чего угодно господину?»
«Господин офицер! – возглашаю я, апеллируя к его point d’honneur. – Совместимо ли столь недостойное занятие с вашим блистательным чином?.. Ведь город не запер свои ворота перед императором…» – «Что вам за дело? – отрезает он. – На войне как на войне! Людям надобно приличное серебро…» – «Вам следовало бы проявить большее уважение, – перебиваю я его, ибо меня осеняет спасительная мысль. – Сия дама, – говорю я (чего только не сорвётся с языка в подобную минуту!), – хозяйка этого дома: она вовсе не немка; она почти ваша соотечественница, она француженка…» – «Как, француженка?» – переспрашивает он. И знаете ли вы, что добавляет этот долговязый рубака? – «Стало быть, эмигрантка? – изрекает он. – В таком случае она – супостат философии!»
Я ошеломлён, но едва сдерживаю смех. «Вы, как я погляжу, человек незаурядного ума, – отвечаю я. – Но повторюсь: мне сдаётся, что заниматься подобными вещами – ниже вашего достоинства!» Он умолкает на мгновение; затем вдруг густо краснеет, швыряет свои шесть ложек обратно в сундук и кричит: «А кто вам сказал, будто я желал чего-то иного, кроме как малость их рассмотреть?! Недурные вещицы, право слово! Если кто из ребят и взял предмет-другой на память…»
Ну, сувениров-то они набрали изрядно – тут уж не помогали никакие взывания к справедливости, человеческой или божественной… Они, поди, и не знали иного божества, кроме того грозного маленького корсиканца…
Глава пятая
– Доводилось ли вам видеть его, господин пастор?
Тарелки вновь переменили. На столе воцарился исполинский, кирпично-красный, обсыпанный сухарями, копчёный и отваренный окорок, сопровождаемый коричневатым, с кислинкой шалотным соусом и столь необозримыми горами овощей, что одной миски хватило бы, чтобы насытить всё собрание. К разделке приступил Лебрехт Крёгер.
Свободно приподняв локти и вытянув длинные указательные пальцы вдоль спинок ножа и вилки, он неторопливо и со знанием дела отделял сочные ломти. Подали и шедевр консульши Будденброк – «русский горшок», искристую, терпкую на вкус смесь консервированных фруктов.
Нет, пастор Вундерлих, к прискорбию своему, Бонапарта никогда не видел. Зато старый Будденброк и Жан-Жак Хофштеде лицезрели его воочию: первый – в Париже, незадолго до русской кампании, на параде во дворе Тюильри; второй – в Данциге…
– Боже сохрани, не скажу, чтобы он выглядел душевным, – проговорил Хофштеде, отправляя в рот с высоко приподнятыми бровями аккуратно «сочинённый» на вилке кусок окорока с брюссельской капустой и картофелем. – Впрочем, в Данциге, сказывают, он держался весьма недурно. Тогда ходила одна забавная история… Весь день он играл с немцами, и игра та была не вполне безобидной, а вечером садился за карты со своими генералами.
«N’est-ce pas, Rapp», – молвил он, сгребая со стола пригоршню золота, – «les Allemands aiment beaucoup ces petits Napoléons?» «Oui, Sire, plus que le Grand!» – отвечал Рапп…
Грянуло общее веселье – Хофштеде слыл мастером рассказа и даже слегка обозначил мимику императора. Старый Будденброк заметил: – А если отбросить шутки – при всём том, честь ему и хвала за личное величие… Какая натура!
Консул со всей серьёзностью покачал головой. – Нет, нет, мы, нынешнее поколение, уже не понимаем благоговения перед человеком, который обрёк на смерть герцога Энгиенского и по чьему приказу в Египте перебили восемьсот пленных…
– Всё это, возможно, преувеличено и искажено, – заметил пастор Вундерлих. – Герцог мог быть господином легкомысленным и мятежным; что же до пленных, то их казнь, вероятно, была взвешенным и суровым решением корректного военного совета…
И он заговорил о некоем недавно вышедшем труде, который он прочёл с великим вниманием: записках секретаря императора…
– Как бы то ни было, – упорствовал консул, подрезая фитиль свечи, мерцавшей в подсвечнике прямо перед ним, – я не постигаю, решительно не постигаю восхищения этим тираном! Как христианин, как человек с религиозным чувством, я не нахожу в своём сердце места для подобных восторгов.
Лицо его приняло одухотворённое, мечтательное выражение; он даже чуть склонил голову набок – и впрямь казалось, будто отец и пастор Вундерлих едва заметно переглянулись с улыбкой.
– Ну да, ну да, – посмеивался Иоганн Будденброк, – а «маленькие-то Наполеоны» были недурны, а? Сын мой более склонен к Луи-Филиппу, – прибавил он.
– Склонен? – переспросил Жан-Жак Хофштеде с легкой издевкой. – Забавное сочетание! Филипп Эгалите – и «склонность»…
– Однако же мне мнится, что у Июльской монархии, ей-богу, есть чему поучиться, – заговорил консул с жаром. – Благожелательное и деятельное отношение французского конституционализма к новым, практическим идеалам и интересам времени… это нечто, заслуживающее глубочайшей признательности…
– «Практические идеалы»… ну да, – старый Будденброк, дав себе передышку, поиграл золотой табакеркой. – «Практические идеалы»… нет, это не по мне! – и от досады он незаметно соскользнул на диалект. – Вот и лезут из всех щелей ремесленные школы, технические, коммерческие… а гимназия и классическое образование вмиг сделались обузой, и всем подавай только рудники… да промышленность… да наживу… Прелестно, господа, весьма прелестно! Только если поглядеть с другой стороны – не глуповато ли это в долгосрочном расчёте, а? Не знаю, отчего мне это точно обида… я ничего не сказал, Жан… Июльская монархия – вещь достойная…
Сенатор Лангхальс, а вслед за ним Грэтйенс и Кёппен, приняли сторону консула… Да, в самом деле, к французскому правительству и подобным устремлениям в Германии до́лжно питать величайшее уважение… Господин Кёппен снова произнёс «ахунг».
От еды он сделался ещё багровее и шумно сопел; лицо пастора Вундерлиха оставалось бледным, тонким и бодрым, хотя он с видимым удовольствием осушал бокал за бокалом. Свечи медленно, медленно оплывали; их огни, когда от сквозняка клонились в сторону, приносили к столу тонкий запах воска.
