Будденброки. Упадок одной семьи - Манн Томас (читаем книги онлайн бесплатно полностью без сокращений TXT, FB2) 📗
Господин Кёппен, в изнеможении, грузно повалился на один из жестких стульев у стены этого обширного, на вид строгого и почти нагого помещения. – Я покуда лишь понаблюдаю! – вскричал он, отряхивая мелкие капли дождя с сюртука. – Разрази меня гром, Будденброк, что за странствия по вашему дому!
Как и в «пейзажной», здесь за латунной решеткой полыхала печь. Из трех высоких узких окон виднелись мокрые красные крыши, серые дворы и островерхие фронтоны…
– Карамболем, господин сенатор? – спросил консул, снимая кии с кронштейнов. Он прошелся вдоль столов и закрыл лузы. – Кто с нами? Грэтйенс? Доктор? All right. Грэтйенс и Юстус – вы берите второй стол… Кёппен, ты непременно должен играть.
Виноторговец поднялся и, с полным ртом сигарного дыма, прислушался к яростному порыву ветра, что свистел меж домами, швырял дождь в стекла и, завывая, путался в печной трубе.
– Проклятье! – молвил он, выдыхая дым. – Как полагаешь, «Вулленвевер» успеет войти в гавань, Будденброк? Послушай-ка, что за собачья погода…
Да, вести из Травемюнде не внушали надежд; это подтвердил и консул, натирающий мелом кожу на кие: бури по всему побережью. В двадцать четвертом году, право слово, было не намного хуже, чем тогда в Петербурге, во время великого наводнения… Подали кофе. Отхлебнули по глотку, начали игру. И тут речь зашла о Таможенном союзе…
О, консул Будденброк был в полнейшем восторге от Таможенного союза!
– Какое великое начинание, господа! – воскликнул он, живо оборачиваясь после удара к соседнему столу. – Нам надлежит вступить в него при первой же возможности…
Но господин Кёппен мыслил иначе; он прямо-таки сопел от негодования.
– А наша самость? А наша независимость? – вопрошал он обиженно, воинственно опираясь на кий. – Как станется с ними? Неужто вы полагаете, что Гамбург примкнет к этой прусской затее? Нам что же – разом дать себя проглотить, Будденброк? Упаси нас Боже! Нет, скажите на милость, на кой нам этот союз? Разве дела наши плохи?..
– Да ведь ты со своим красным вином, Кёппен! – возразил консул. – А о русских товарах я и вовсе умолчу. Их ведь более не ввозят! Что до вывоза… ну да, отправляем толику зерна в Голландию и Англию, не без того!.. Ах нет, к великому сожалению, дела наши вовсе не так хороши. Право, когда-то здесь велась совсем иная торговля… А в Таможенном союзе нам откроются и Мекленбург, и Шлезвиг-Гольштейн… И невозможно даже вообразить, какой размах примет торговля собственная…
– Но позвольте, Будденброк, – заговорил Грэтйенс, далеко склоняясь над столом и осторожно прицеливаясь костлявой рукой, – этот союз… я не постигаю его смысла. Ведь наша система столь проста и удобна, не так ли? Ввоз по «гражданской присяге»…
– Прекрасное старинное установление, – вынужден был признать консул.
– Нет, право же, господин консул – если уж вы находите это «прекрасным»! – сенатор Лангхальс был слегка возмущен. – Я не купец… но, по совести говоря, – нет, эта затея с присягой превращается в нелепость, и чем дальше, тем более! Это стало пустой формальностью, через которую с легкостью перешагивают… а казна терпит убытки. Поговаривают о вещах, которые уж чересчур…
– Я убежден, что вступление в союз со стороны сената…
– Тогда наступит «конгфликт»! – Кёппен в ярости стукнул кием об пол. Он выговорил именно «конгфликт» и ныне окончательно отбросил всякую осторожность в произношении. – Конгфликт – это по мне. Не-е, при всем должном «ахунге», господин сенатор, – вам, видать, уж ничем не пособишь, избави нас Боже!
И он продолжал кипятиться, поминая решительные комиссии, государственное благо, присягу и вольные города… К счастью, явился Жан-Жак Хофштеде! Под руку с пастором Вундерлихом он вошел в зал: два беспечных, бодрых старика из более легкомысленной эпохи.
– Ну, друзья мои добрые, – начал он, – у меня припасено для вас кое-что забавное: шутка, безделица, стишок на французский манер… внимайте!
Он степенно опустился на стул визави игрокам, которые, опершись на кии, замерли у столов, извлек из кармана листок, приложил длинный указательный палец с перстнем к острой переносице – и прочел с веселой, наивно-эпической интонацией:
Господин Кёппен на мгновение замялся, но затем махнул рукой на «конгфликт» и государственное благо и подхватил общий смех столь громогласно, что зал загудел. Пастор Вундерлих подошел к окну и беззвучно хихикал, судя по тому, как вздрагивали его плечи.
Еще долго сидели они в бильярдной: у Хофштеде было припасено немало подобных острот. Кёппен расстегнул жилет окончательно и пребывал в отменном расположении духа, ведь здесь ему дышалось легче, чем за праздничным столом. При каждом ударе он отпускал сочные плоско-немецкие словечки и время от времени, довольный собой, бормотал под нос: «Раз маршал Сакс в карете золотой…» – стишок сей в его грубом басу звучал на редкость диковинно…
Глава девятая
Миновал одиннадцатый час, когда гости, вновь собравшиеся в «пейзажной», принялись почти одновременно разъезжаться.
Консульша, приняв от каждого прощальный поцелуй руки, тотчас поднялась к себе – проведать занедужившего Кристиана, поручив мамзель Юнгман присмотреть за девицами при уборке посуды; мадам Антуанетта удалилась в свои покои на антресолях. Консул же лично проводил гостей вниз по лестнице, через просторные сени до самой парадной двери, выходившей на улицу.
Резкий ветер швырял косые струи дождя; старые Крёгеры, облачившись в тяжелые меховые пальто, поспешно укрылись в своей величественной карете, давно их дожидавшейся. Желтоватый свет масляных фонарей, горевших на столбах перед домом и чуть поодаль – на массивных цепях, перекинутых через улицу, тревожно дрожал и мерцал. Улица, на которую местами выступали пристройки соседних домов, полого спускалась к реке Траве; там и здесь из полумрака выступали навесы и скамьи. Сквозь щербатую мостовую пробивалась влажная трава. Марийская церковь напротив лежала в густой тени, окутанная тьмой и дождем.
– Merci, – промолвил Лебрехт Крёгер, пожимая руку консулу, стоявшему подле кареты. – Merci, Жан, всё было превосходно!
Хлопнула дверца, и карета с грохотом укатила прочь. Пастор Вундерлих и маклер Грэтйенс, рассыпавшись в благодарностях, также отправились восвояси. Господин Кёппен – в пальто с пятислойной пелериной и широкополом сером цилиндре, под руку с дородной супругой – пробасил на прощание:
– Доброй ночи, Будденброк! Ступай-ка внутрь, неровен час простудишься. Премного благодарны… а? Давненько я так не пировал… И моё красненькое – по четыре курант-марки – пришлось тебе по вкусу, стало быть? Ну, еще раз – спокойного сна…
Они вместе с консулом Крёгером и его семьей направились к реке, в то время как сенатор Лангхальс, доктор Грабов и Жан-Жак Хофштеде двинулись в противоположную сторону.
Консул Будденброк остался стоять в дверях; засунув руки в карманы светлых панталон, облаченный в суконный сюртук, он слегка зябнул, вслушиваясь в гулкие шаги, что затихали в пустоте мокрых, тускло освещенных улиц. Затем он обернулся и возвел взор к серому фронтону дома. Глаза его задержались на изречении, высеченном над входом старинными литерами:
– Dominus providebit.
Слегка склонив голову, он вошел внутрь и заботливо затворил тяжелую, скрипучую дубовую дверь. Затем он защелкнул тамбурную дверь и медленно пересек гулкие сени. Повариха Трина, спускавшаяся по лестнице с чайным подносом, на котором позвякивали стаканы, осведомилась:
– Где господин, сударь?
– В столовой, Трина… – Лицо девушки залилось тем же багрянцем, что и её руки: она была нрава простого и легко смущалась.
