Будденброки. Упадок одной семьи - Манн Томас (читаем книги онлайн бесплатно полностью без сокращений TXT, FB2) 📗
Он поднялся наверх; еще в полумраке колонного зала рука его непроизвольно потянулась к нагрудному карману, где по-прежнему шуршала бумага. Затем он вступил в столовую, где в дальнем углу, в одном из канделябров, догорали свечные огарки, освещая уже убранный, опустевший стол.
Глава десятая
Кисловатый запах шалотного соуса всё ещё упорно держался в воздухе. Там, у самых окон, заложив руки за спину, мерно вышагивал взад-вперёд Иоганн Будденброк.
– Ну, мин зён Иоганн! Во гейт ди дат? – промолвил он.
Он замер и протянул сыну руку – белую, чуть коротковатую, но тонкую, благородной лепки – истинно будденброковскую руку. Его бодрая фигура, на которой в полумраке белели лишь напудренный парик и кружевное жабо, смутно и тревожно вырисовывалась на фоне тёмно-красных оконных портьер.
– Ещё не утомился? А я вот хожу тут и прислушиваюсь к ветру… Проклятая погода! Капитан Клоот идёт из Риги…
– Отец, с Божьей помощью всё устроится к лучшему!
– Могу ли я на это положиться? Стало быть, ты с Господом Богом на «ты»…
Консулу стало легче на душе при виде столь доброго расположения духа отца.
– Однако же ты мог бы не томить меня неизвестностью, Жан, – проговорил старый Будденброк. – Тебе следовало бы признаться сразу, что в кармане у тебя письмо от Готхольда. Я слышал сейчас: «бумага шуршит»… Я слышал это шуршание. Не делай из этого mystère, к чему это. Давай его сюда.
Консул безмолвно извлёк письмо и подал его отцу. Старик приблизился к подсвечнику, где ещё теплились две свечи. Он взял послание, развернул его, поднёс к самому свету и принялся читать… Письмо было написано с великим тщанием, крупным, высоким, почти прямым почерком с резкими нажимами; многие слова были подчёркнуты одним стремительным, изогнутым росчерком.
Консул чуть отступил в сторону, к стене, вдоль которой стояли стулья; однако он не сел – потому что отец продолжал стоять, – лишь ухватился нервным движением за высокую спинку, наблюдая за стариком, который, склонив голову набок, насупив брови и быстро шевеля губами, погрузился в чтение…
«Отец мой!
Напрасно, должно быть, уповаю я на то, что чувство справедливости в Вас достаточно живо, чтобы оценить то негодование, которое я испытал, когда моё второе, столь настоятельное письмо по делу Вам известному осталось без ответа, после того как на первое последовало лишь возражение (о характере коего я предпочту умолчать!).
Я обязан заявить Вам, что то упрямство, с которым Вы углубляете пропасть, увы, разделяющую нас, есть грех, за который Вам суждено однажды держать тягчайший ответ перед судилищем Божьим.
Что же касается меня, Вашего старшего сына, то Вы доводите свой нехристианский гнев до того, что с лёгкостью отказываете мне в какой бы то ни было сумме возмещения за мою долю в доме! Я не забыл, что при моей женитьбе и устройстве дел Вы выплатили мне 100 000 курантных марок и завещательно раз и навсегда определили мою наследственную долю в те же 100 000. В ту пору я не был ещё в достаточной мере осведомлён о Вашем истинном имущественном положении.
Ныне же я вижу яснее; и поскольку мне нет нужды считать себя принципиально лишённым наследства, я требую в данном частном случае сумму возмещения в 33 335 курантных марок, что составляет ровно треть покупной цены.
Я не стану строить догадок о том, каким проклятым влияниям обязан я тем обращением, которое вынужден сносить доныне; но я протестую против него всем своим чувством справедливости христианина и делового человека и в последний раз уверяю Вас: если Вы не решитесь уважить мои законные притязания, то я не смогу впредь почитать Вас ни как христианина, ни как отца, ни как человека дела.
– Прости, если мне не доставляет plaisir выслушивать сию литанию ещё раз. Voilà! – бросил он и мрачным жестом швырнул письмо сыну.
Консул поймал бумагу, когда та уже трепетала у его колен, и растерянным, печальным взором следил за движениями отца. Старик взял длинный свечегас, прислонённый у окна, и, шагая по-военному твёрдо и сердито вдоль стола к канделябру в противоположном углу, провозгласил:
– Assez! Решено. N’en parlons plus, точка! В постель! En avant!
Одна свеча за другой исчезали под металлическим колпачком, не оставляя после себя отблеска. Горели лишь две последние, когда старик вновь обернулся к сыну, чей силуэт едва различался в глубине залы.
– Eh bien, чего стоишь? Что скажешь? Ты ведь обязан что-нибудь сказать!
– Что мне сказать, отец? Я в полном недоумении…
– Легко тебе быть в недоумении! – отрезал Иоганн Будденброк со злой интонацией, хотя и сам сознавал, что это не вполне справедливо: сын и компаньон не раз превосходил его в решительной и трезвой хватке, когда дело касалось выгоды.
– «Проклятые влияния…» – продолжал консул. – Вот первая строка, что я разбираю! Вы не представляете, как это терзает меня, отец? И он смеет обвинять нас в нехристианстве!
– Так ты, стало быть, позволишь запугать себя этой жалкой писаниной?! – Иоганн Будденброк в гневе подошёл ближе, волоча за собой свечегас. – «Нехристианство»! Ха! Весьма недурно, доложу я тебе, – этакая благочестивая алчность! Что вы за порода такая, нынешние молодые люди, а? Голова забита христианскими и фантастическими бреднями… и этим вашим… идеализмом! – а мы, старики, выходит, бессердечные насмешники… а между делом – Июльская монархия и практические идеалы… И вот уже вы готовы слать родному отцу гнусные дерзости, лишь бы не упустить пары тысяч талеров!..
– И как деловой человек он, извольте видеть, соизволит меня презирать! Ну-ну! А как человек дела я знаю, что такое faux frais – накладные расходы, faux frais!
Он повторил это с мрачным парижским гортанным «р».
– Неужто я сделаю этого экзальтированного шалопая-сына более покорным, если начну унижаться и уступать ему?..
– Дорогой отец, но что же мне ответить ему! Я не желаю, чтобы его слова о «влияниях» показались правдой! Я лицо заинтересованное, как пайщик, – и именно поэтому я не вправе был бы советовать тебе стоять на своём, и всё же… И я такой же добрый христианин, как Готхольд, и всё же…
– И всё же! Да, по совести говоря, у тебя есть все причины твердить это «и всё же», Жан! Как оно всё было? Тогда, когда он воспылал страстью к своей мамзель Штювинг, когда закатывал мне сцену за сценой и в конце концов, наперекор моему строжайшему запрету, вступил в сей мезальянс, – я написал ему: «Mon très cher fils, ты женишься на своей лавке, точка. Я не лишаю тебя наследства, не намерен устраивать spectacle, но с нашей дружбой покончено. Вот тебе сто тысяч в приданое, другие сто тысяч я завещаю тебе, и баста, на сем мы в расчёте – более ни шиллинга».
– В ту пору он безмолвствовал. Какое ему дело до того, как мы вели дела? До того, что ты и твоя сестра получите долю поболе? Что на то наследство, которым владеете вы, был куплен сей дом…
– Если бы вы знали, отец, перед какой дилеммой я стою! Ради семейного согласия мне надлежало бы советовать… но…
Консул тихо вздохнул, прислонившись к спинке стула. Иоганн Будденброк пристально всматривался в полумрак, опираясь на свечегас и тщетно пытаясь разобрать выражение лица сына. Предпоследняя свеча догорела и погасла сама собой; осталась лишь одна, мерцавшая там, в глубине. Время от времени из темноты обоев выступала высокая белая фигура бога, безмятежно улыбалась – и вновь исчезала.
– Отец… разлад с Готхольдом угнетает меня, – негромко произнёс консул.
– Пустое, Жан, оставь сентиментальность! Что именно тебя угнетает?
– Отец… сегодня мы провели столь дивный вечер, мы отметили великий день, мы были исполнены гордости и счастья от сознания того, что мы чего-то достигли, что-то совершили… вознесли нашу фирму, нашу семью на такую высоту, где ей по праву воздаётся полное признание и почёт… Но, отец, эта вражда с моим братом, твоим первенцем… Не должно быть потаённой трещины в здании, которое мы, с милостивой Божьей помощью, воздвигли… Семья обязана быть единой, обязана держаться вместе, отец, иначе беда постучится в двери…
