Крыжовенное варенье и чужие тайны - Калинина Вера (книги серия книги читать бесплатно полностью .txt, .fb2) 📗

Тимофей запрыгнул на стол и улёгся прямо на альбом — всем телом, основательно, с видом «на сегодня хватит загадок, завтра разберёмся». Его жёлтые глаза смотрели на меня с мягким укором.

— Ты прав, — сказала я. — Завтра.

Я погладила его за ухом. Он замурлыкал — сначала тихо, потом громче, потом его мурчание заполнило всю комнату, вытесняя тишину и тревогу. В доме снова стало тепло и спокойно. За окном шелестела рябина. Ветер с Волги приносил запах воды и прелой листвы. Где-то далеко, в Заозёрье, дом Валентины Ковригиной стоял тёмный и пустой — и в его погребе ещё пахло разбитым крыжовенным вареньем.

Я ещё раз посмотрела на фотографию — ту, что осталась в альбоме, где бабушка была одна. Тот же берег. То же платье. Тот же 1973 год. Только женщины было две. А в альбоме — одна.

Кто-то вырезал вторую.

Глава 3. Женщина с фотографии

Утром я проснулась оттого, что Тимофей сидел у меня на груди.

Это был его способ сообщать, что, во-первых, уже восемь утра, во-вторых, корм в миске закончился, и в-третьих, он вообще не понимает, как можно спать, когда в мире происходит столько всего интересного. Сорок минут восьмого — по кошачьим меркам полдень.

— Слезь, — сказала я.

Тимофей не слез. Он смотрел на меня с выражением «я подожду, но это будет стоить тебе дополнительной порции».

Я осторожно переложила кота на подушку, встала, накинула халат. За окном было серо — сентябрьское небо затянуло облаками, и Волга казалась свинцовой. Рябина во дворе горела алыми пятнами среди зелени — единственный яркий цвет во всём пейзаже. Пахло дождём, который обещал пролиться к обеду.

На кухне я насыпала Тимофею корм (он принялся есть с видом «наконец-то, я чуть не умер от голода»), поставила чайник и достала из сумки пакет с фотографией. Две женщины на берегу. Бабушка и незнакомка. 1973 год.

Я пила чай, смотрела на снимок и думала: что мне с этим делать? Идти к маме. Конечно, к маме. Кто ещё знал бабушку в те годы? Кто ещё мог вспомнить, с кем она дружила, кому улыбалась и от кого потом отрезала себя в семейном альбоме?

Чай был с чабрецом — местный, тихореченский, который мне подарила Надя из библиотеки. Он пах полем и летом и немного примирял с серым утром.

Через час я уже стояла на пороге маминой квартиры.

Мама жила в старой части Тихоречья — в доме с лепниной на фасаде и скрипучими деревянными лестницами. Квартира была маленькой, двухкомнатной, но мама умудрялась делать её уютной даже тогда, когда за окном шёл дождь, а отопление ещё не включили. Сейчас пахло пирогом с капустой — мама с утра пекла.

— Полиночка! — мама всплеснула руками. — Ты не завтракала! Садись немедленно!

— Мам, я по делу.

— По делу — это после завтрака! — мама уже тащила меня на кухню. — У меня пирог горячий, чай свежий, и я купила мёд у тёти Шуры — представляешь, липовый, в этом году вообще мало липы было, так что это редкость!

Я села за стол. Спорить с мамой было бесполезно — особенно когда дело касалось еды. Это было наследственное: бабушка всегда кормила всех, кто заходил в дом, мама переняла эту привычку, а теперь и я замечала за собой то же самое — едва кто-то появлялся на пороге «Рябинового двора», я уже несла чай и варенье.

Пирог действительно был горячим. И вкусным — капуста с яйцом, мягкое тесто, хрустящая корочка. Я съела два куска, прежде чем перешла к делу.

— Мам, — я достала фотографию из сумки, — посмотри.

Мама взяла снимок, надела очки (она всегда надевала очки с таким видом, будто это была хирургическая операция), всмотрелась. Потом ахнула:

— Господи! Это же мама!

— Да, это бабушка. Но ты посмотри на вторую женщину.

Мама всмотрелась ещё раз. Её лицо менялось — удивление, узнавание, растерянность.

— Это Зоя Павловна Гришина! — сказала она наконец. — Ну конечно! Как я могла забыть! Они с мамой дружили, страшно дружили — не разлей вода. Вместе на речку ходили, вместе ягоды собирали, вместе какие-то дела делали. А потом — что-то случилось. Они перестали общаться.

— Что случилось?

— Не знаю. Мама никогда не говорила. — Мама сняла очки, прищурилась. — Я тогда молодая была, глупая. Помню, мы приходили в гости к Зое, а потом — перестали. Просто перестали. Как отрезало. Я спрашивала: «Мам, а почему мы к тёте Зое больше не ходим?» А она отвечала: «Так сложилось, Верочка». И всё. А потом и Зоя перестала улыбаться. Я её встречала на улице — она шла, в землю смотрела. Как чужая.

— У неё была дочь, кажется?

— Вера! — мама кивнула. — Вера Семёновна Гришина. Она здесь живёт, в Тихоречье. Бывшая учительница, историю преподавала в школе номер один. Сейчас на пенсии, кажется, в музее волонтёрит. Тихая такая, незаметная. В сером плаще всегда ходит.

— Мама, ты сейчас описала половину Тихоречья.

— Нет, ты не понимаешь! Она действительно всегда в сером плаще! Даже летом! Я её как-то встретила в июле — жара тридцать градусов, а она идёт в плаще, застёгнутая на все пуговицы. Я ей говорю: «Вера Семёновна, вам не жарко?» А она смотрит на меня — и молчит. Как будто не слышит.

— Странно.

— Странно, — согласилась мама. — Но не преступление. Просто человек с чудинкой. У нас в Тихоречье каждый второй с чудинкой.

Я убрала фотографию в сумку. Мама смотрела на меня встревоженно.

— Полина, а зачем тебе это? Почему ты спрашиваешь про Зою и Веру?

— Валентина Ковригина, — сказала я, — та женщина, которую нашли мёртвой в Заозёрье. В кармане её фартука была эта фотография. С бабушкой и Зоей.

Мама побледнела. Потом села на стул. Потом сняла очки и протёрла их краем скатерти — что было совершенно бессмысленно, но мама всегда так делала, когда нервничала.

— Значит, Ковригина знала про маму? Про Зою? Про их общую фотографию? — мама посмотрела на меня. — Полина, что происходит?

— Я пытаюсь понять, — сказала я. — Поэтому и спрашиваю.

Я обняла маму на прощание. От неё пахло пирогом и какими-то духами — старомодными, тёплыми, как из советского времени. Мне вдруг стало остро, почти больно осознавать: мама — последний живой свидетель тех лет. Бабушки нет. Зои нет. Ковригиной нет. Осталась только мама — с её пирогами, аллергией на сентябрь и привычкой звонить в неподходящее время.

Библиотека открывалась в десять. Я пришла ровно в десять ноль-ноль — Надя, моя подруга и главный библиограф Тихореченской центральной библиотеки, ценила пунктуальность и хороший чай. Чай я принесла с собой — в термосе, с чабрецом по-тихореченски.

Надя уже сидела за своим столом. Ей было около тридцати пяти, у неё были очки в тонкой золотой оправе и вечно растрёпанный пучок на затылке. Она выглядела как библиотекарь из классического романа, но характер у неё был боевой — она могла найти любую информацию в архивах, даже если эта информация, казалось бы, не существовала.

— Полина! — Надя подняла голову от стопки формуляров. — Ты с термосом! Ты знаешь, что я тебя обожаю.

— Ты меня обожаешь из-за чая?

— Из-за чая — особенно, — Надя налила себе кружку, вдохнула аромат. — Чабрец. Мой любимый. Чем обязана?

Я села напротив, расстегнула ветровку и рассказала ей всё: про фестиваль, про Ковригину, про фотографию, про бабушку, про Зою Гришину. Надя слушала, не перебивая, — она умела слушать, что было редкостью в Тихоречье, где все говорили одновременно. Когда я закончила, она отставила кружку и пододвинула к себе клавиатуру.

— Значит, Зоя Павловна Гришина, — сказала она. — Давай посмотрим, что на неё есть.

Пальцы Нади забегали по клавишам. У неё была особая манера печатать — быстро, но с паузами, во время которых она смотрела в потолок, как будто советуясь с высшими силами.

— Так... Гришина Зоя Павловна. Родилась в 1946 году. Умерла... вот, полгода назад. В марте. Похоронена на тихореченском кладбище. — Надя помолчала. — Дочь — Вера Семёновна Гришина, 1969 года рождения. Пятьдесят пять лет. Проживает в Тихоречье, улица Садовая, дом четырнадцать. Образование высшее — педагогический, исторический факультет. Работала в школе номер один, уволилась три года назад по состоянию здоровья. Сейчас — волонтёр краеведческого музея.