Кто убийца? - Грин Анна (список книг TXT, FB2) 📗

– Барышни были в хороших отношениях со своим дядей?

– Да, конечно.

– А как они относились одна к другой?

– Прекрасно, насколько я знаю; впрочем, я не имею права судить об этом.

– Насколько вы знаете? Значит, вы допускаете, что могло быть и иначе?

Томас с минуту колебался; потом он решительно заявил:

– Нет, я уверен, что не ошибаюсь.

Присяжному, по-видимому, очень понравилась эта сдержанность дворецкого, который не считал себя вправе судить об отношениях господ между собою. Он с довольным видом уселся опять на свое место и знаком дал понять, что ему больше не о чем спрашивать.

Тогда сейчас же вскочил маленький человечек и спросил:

– В котором часу вы открыли сегодня двери в доме?

– Около шести.

– Мог ли кто-нибудь после этого выйти из дому, не будучи вами замеченным?

Томас при этом вопросе с видимым беспокойством оглянулся на группу прислуги, но тотчас же ответил решительно:

– Нет, я не думаю, чтобы кто-нибудь мог после шести часов выйти из дому так, чтобы я или кухарка не заметили этого. Ведь нельзя же среди бела дня выскочить на улицу прямо со второго этажа, – для этого надо спуститься по лестнице. Притом наружная дверь закрывается с таким треском, что это слышно во всем доме, а кто хочет выйти через черный ход и через сад, тот должен непременно пройти мимо кухни; кухарка бы увидела его.

Эти слова, видимо, произвели на всех присутствующих впечатление. Дом был найден утром запертым со всех сторон, а после этого никто не выходил из него, следовательно, убийцу надо было искать в доме.

Присяжный, предложивший последний вопрос, огляделся кругом с видом полного удовлетворения и, не желая, очевидно, ослабить вызванного его вопросом впечатления, молча сел на свое место, отказавшись от дальнейших вопросов.

Так как, по-видимому, никто больше не собирался допрашивать дворецкого, то он, казалось, начал терять терпение и спросил:

– Желает еще кто-нибудь из господ задать мне какой-нибудь вопрос?

Когда никто на это не отозвался, он с облегчением вздохнул и поспешно направился опять к группе прислуги, как будто обрадованный тем, что наконец-то избавился от тяжелого испытания. Это мне невольно бросилось в глаза, но я не имел времени над этим раздумывать, так как начался допрос моего нового знакомого – домашнего секретаря, бывшего правой рукой покойного мистера Гарвеля.

Гарвель выступил вперед с видом человека, который сознает, что от его слов зависит жизнь или смерть других людей. Его наружное спокойствие и достоинство, с которым он держал себя, произвели на всех самое выгодное впечатление, и даже мне он уже показался не таким антипатичным, как раньше. Наружность его была такова, что не говорила ни против него, ни в его пользу; это было одно из тех обыкновенных лиц, с гладко расчесанными волосами, которые встречаются на каждом шагу. В своей жизни этот человек испытал, по-видимому, больше горя, чем радости, и познакомился более с мрачными, чем со светлыми сторонами жизни.

Коронер немедленно приступил к допросу:

– Ваше имя?

– Джемс Трюмэн Гарвель.

– Чем вы занимаетесь?

– Последние восемь месяцев я служил в качестве домашнего секретаря у покойного мистера Левенворта.

– Вы, кажется, последний видели его живым?

При этом вопросе молодой человек высокомерно поднял голову и проговорил:

– Ни в каком случае! Вы, вероятно, путаете меня с человеком, который был его убийцей?

Подобное заявление походило скорее плохую шутку, и попытка отнестись таким образом к расследованию произвела самое тягостное впечатление на присутствовавших; общее настроение изменилось не в пользу допрашиваемого. По-видимому, он и сам это почувствовал, но, несмотря на это, еще выше поднял голову.

– Я хотел спросить, – заявил коронер, видимо, возмущенный подобным ответом, были ли вы последним, кто видел мистера Левенворта перед тем, как он был убит не обнаруженным еще до сих пор лицом?

Секретарь скрестил руки на груди.

Я не мог понять, хочет ли он этим движением скрыть охватившую его дрожь или только старается выиграть время, чтобы собраться с мыслями.

– Я не могу дать вам на это решительного ответа, – заговорил он наконец серьезно. – По всей вероятности, я последний видел его живым, хотя в таком большом доме трудно утверждать это с полной уверенностью.

Заметив, что присутствующие не удовлетворены его ответом, он добавил:

– Я по своим обязанностям секретаря принужден был являться к нему иногда очень поздно вечером.

– Не можете ли вы сообщить нам, в чем именно состояли эти обязанности секретаря? – спросил коронер. – Иначе говоря, какого рода занятия поручались вам мистером Левенвортом?

– Отчего же нет? Вам, может быть, известно, что покойный обладал огромным состоянием, и так как он пользовался репутацией человека чрезвычайно доброго и отзывчивого, то со всех сторон ему присылались письма и разные прошения, которые я и должен был вскрывать, а также отвечать на них. Его частная корреспонденция помечалась всегда особым знаком, которым она отличалась от прочей переписки. Но это не

Патрон мой прежде занимался торговлей чаем, что заставило его не раз побывать в Китае; поэтому он очень интересовался вопросом о том, как бы завязать более близкие сношения между нашим отечеством и этой страной. Чтобы облегчить американцам задачу более близкого знакомства с Китаем, с особенностями страны и ее народонаселения, мой патрон начал даже составлять книгу на эту тему. Моя помощь ему в этом деле ограничивалась тем, что я писал каждый день часа по три под его диктовку. Последний час приходился на поздний вечер, между девятью и одиннадцатью часами. Мистер Левенворт был человек чрезвычайно аккуратный и любил точность во всем.

– Вы говорите, что писали под его диктовку каждый вечер. Значит, и вчера также?

– Да, как всегда.

– Что вы можете нам сказать относительно того, как он себя чувствовал? Не заметили ли вы, что он был взволнован или обеспокоен чем-нибудь?

Секретарь слегка нахмурил брови и произнес с расстановкой:

– Так как он, надо полагать, не имел ни малейшего понятия о том, что смерть его близка, – ради чего он стал бы волноваться или беспокоиться?

Коронер, недовольный тем тоном, которым свидетель давал свои показания, придрался к случаю и строго заметил ему:

– Ваше дело отвечать на вопросы, а не предлагать их.

– Прекрасно. В таком случае я должен сказать, что, если даже мистер Левенворт и имел какое-либо предчувствие близкой смерти, он не сообщил мне ничего об этом и даже казался более углубленным в свою работу, чем всегда. Последние его слова, обращенные ко мне, были: «Не пройдет и месяца, как можно уже будет отдать эту книгу в печать, не так ли, Джемс?» Я их прекрасно помню, так как в эту минуту он наливал себе вино; каждый вечер, перед сном, он всегда выпивал стакан вина. Я в это время собирался уходить и уже взялся за дверную ручку, но остановился на пороге и сказал: «Конечно, мистер Левенворт». – «В таком случае, выпьем за успех моей книги», – сказал он и налил стакан также и мне. Я сразу выпил его весь, а мой патрон только половину своего. И когда мы нашли его утром мертвым, стакан оставался в таком же положении еще на столе. Описание последних минут, проведенных с покойным, по-видимому, очень взволновало секретаря: он вынул платок и вытер пот со лба.

– На прощанье, – продолжал он, я пожелал своему патрону покойной ночи и вышел из комнаты.

Коронер, по-видимому, вовсе не был тронут волнением секретаря; он внимательно посмотрел на него и спросил:

– А куда вы направились затем?

– К себе в комнату.

– По дороге вы никого не встретили?

– Ни одной души.

– Вы не заметили и не слышали ничего особенного?

Голос секретаря как будто дрогнул, когда он ответил:

– Нет, ничего.

– Подумайте еще раз хорошенько, мистер Гарвель, можете ли вы с чистой совестью подтвердить, что вы действительно никого не встретили и ничего не заметили?