МУР 1951 (СИ) - Симович Сим (книги бесплатно без онлайн .txt, .fb2) 📗
Палата номер четыре оказалась крошечным полуподвальным закутком с одним узким окном под самым потолком, выходившим на больничный хоздвор. Стены, выкрашенные ядовито-синей масляной краской, лоснились от сырости, а чугунный радиатор у двери еле теплился, распространяя вокруг себя запах пригоревшей пыли.
На высокой железной койке лежал Самоварыч.
От вчерашнего ушлого деда, ловко прятавшего под верстаком нарезные заготовки и огрызавшегося на сыщиков, почти ничего не осталось. Тело под серым одеялом казалось плоским, словно из старика вынули все кости, а лицо приобрело страшный, восковой оттенок с синеватым отливом вокруг ввалившихся глазниц. Заострившийся нос хищно торчал кверху, сухие губы запеклись черной коркой, а дыхание вырывалось из груди с влажным свистом и клокотанием.
Вера решительно придвинула шаткий табурет к изголовью, опустила на колени раскрытую картонную папку и положила поверх бланка протокола эбонитовую ручку с открытым пером. Санитарка и медсестра неслышно встали у стены, переглядываясь с неловким благоговением перед форменной одеждой.
— Гражданин Морозов, — негромко, но очень отчетливо произнесла следовательница, наклоняясь к больному. — Вы меня слышите? Это следователь прокуратуры Шестакова. Мы пришли зафиксировать ваши показания.
Веки старика дрогнули. Он с трудом, словно преодолевая сопротивление налипшей смолы, приоткрыл мутные желтоватые глаза. Взгляд оружейника скользнул по строгому лицу девушки, мазнул по потолку и намертво вперился в стоявшего рядом Алексея, который молча привалился плечом к косяку.
— Ты… — вытолкнул Самоварыч вместе с сухим кашлем, от которого все его тело болезненно дернулось. — Опер… с отметиной. Не сдох, значит.
— Как видишь, Тимофей Ильич, топчу землю, — спокойно ответил Платонов, сделав шаг к кровати. — А вот ты, я погляжу, совсем расклеился. Вчера пободрее был, железом в нас кидался.
Старик слабо оскалился, обнажив темные пеньки зубов:
— Зубы мне… не заговаривай. Знаю я вас, волчье племя. В петлю меня тащите. На лесоповал… в Нарым. Не выйдет, начальник. Доктор сказал — к вечеру… откинусь. Отпели соловьи.
— Никто тебя в петлю не тащит, дед, — Алексей наклонился ближе, положив тяжелую ладонь на холодную никелированную дужку кровати. — С тобой Горбатый рассчитался раньше, чем мы протокол завели. Ты ведь верил ему, старому вору? Думал, придут верные люди, отвезут на фальшивую хату в Малаховку, дадут денег на дорогу до Тулы? А они приехали с двумя немецкими автоматами и полоснули по окнам веером. Помнишь, как стекла звенели? Они тебя списать решили, Морозов. В расход пустить, как отработанную гильзу, чтобы ты лишнего не сболтнул.
Самоварыч судорожно сглотнул, в его иссохшем горле снова заклокотала мокрота.
— Брешешь… — просипел он, но в мутных зрачках мелькнуло темное, мучительное сомнение.
— Если бы этот лейтенант не выдернул тебя за воротник из-под наковальни, — звонко и безжалостно вмешалась Вера, указав кончиком пера на Платонова, — ваши подельники перерезали бы вам горло прямо на полу мастерской. И Петьку, сироту безвинного, там же положили бы в лужу крови. Парнишка сидел под навесом, плакал от ужаса, а бандиты лупили по нему из карабина. Вы этого для мальчишки хотели, Тимофей Ильич? Вы ради такой бандитской ласки ему свисток на шею вешали?
Имя пацана подействовало сильнее всяких угроз. Старик замер, пальцы его, сухие и узловатые, как куриные лапы, судорожно вцепились в байковый край одеяла. На впалых щеках проступили лихорадочные багровые пятна.
— Петька… живой? — хрипнул оружейник, глядя прямо в глаза Алексею.
— Живой. Сидит в дежурной части на Петровке, чай пьет с сухарями, — ровно ответил опер. — Ни единой царапины на пацане нет, я его лично под шинелью вытащил. Но если банда уйдет из города, они вернутся за ним. Горбатый свидетелей не оставляет, ты это сам прекрасно знаешь. Хочешь парню жизнь спасти — говори, кто навел на полуторку с кассой. Откуда они маршрут знали?
Самоварыч зажмурился, и по его морщинистому серому виску покатилась крупная мутная капля пота. В палате повисла такая тишина, что стало слышно, как за тонкой перегородкой капает вода из неисправного крана. Медсестра испуганно затаила дыхание, а Вера занесла перо над чистой графой бланка.
— Не урка это… — наконец выдавил старик, тяжело разлепив запекшиеся губы. Голос его сделался совсем глухим, срывающимся на свистящий шепот. — С завода наводка шла… Чистый человек, номенклатурный.
— Фамилия? — быстро спросила следовательница.
— Фамилию не поминал… Звать Аркадием. Мы с ним… в сорок шестом под Котласом на пересылке чалились. Он там по лагерной бухгалтерии шуршал, бумажки вертухаям выправлял, за то и выжил. А как освободился по зачету — в Москву подался, на обувную фабрику «Красный богатырь».
Платонов переглянулся с Верой. Перо девушки летало по бумаге с сухим, мерным стрекотом, выводя четкие, не знающие помарок буквы.
— Как выглядит этот Аркадий? Должность какая? — нажал Алексей, чувствуя, как уходит драгоценное время.
— Хромой он… на правую ногу сильно припадает, колено у него перебито еще с финской. Ходит с палкой дорогой, бук светлый, набалдашник латунный… шапку носит каракулевую, серенькую такую, пирожком. В плановом отделе завода сидит, заместителем начальника. Он Горбатому графики получки передал через связного на Сухаревке. Сказал, что кассу повезут без охраны, с одним стариком-шофером…
— Где банда? — перебил старлей, видя, как синева начинает расползаться от носогубного треугольника старика к скулам. — Где малина у Горбатого? Где сходка?
Дыхание Самоварыча сбилось. Он закашлялся, изо рта брызнула розовая пенистая сукровица, и тело его выгнулось дугой. Санитарка ойкнула, всплеснув руками, но Платонов жестко перехватил старика за плечи, удерживая на матрасе:
— Держись, дед! Не смей подыхать, пока адрес не назвал! Где они?
— Склады… — захлебываясь кровью, просипел Морозов, широко раскрыв остекленевшие глаза. — Товарная станция… у Белорусского. Соляные пакгаузы… второй ряд от водокачки. Сегодня в девять вечера… делят рыжье и разбегаются… Аркадий туда за долей… придет…
Челюсть старика внезапно мелко задрожала, голова запрокинулась назад, и он тяжело, со стоном выдохнул, обмякнув в руках сыщика. Взгляд оружейника потерял фокус, уставившись в побеленный потолок неподвижными, мертвыми зрачками.
Дверь с грохотом распахнулась, и в палату влетел доктор Белозеров с фонендоскопом в руке, а следом за ним — медбрат с эмалированным лотком, где блестели ампулы.
— Прочь! — рявкнул хирург, отталкивая Алексея от кровати. — У него остановка дыхания! Сестра, камфору в вену, живо!
Вера Шестакова даже не вздрогнула. Ее лицо казалось выточенным из бледного холодного мрамора. Не теряя ни секунды на панику, она стремительно схватила безвольную, покрытую липким потом руку умирающего, макнула кончик его большого пальца в походную чернильницу со штемпельной краской и с силой прижала к нижней части протокола. На желтоватом листе остался четкий, ясный фиолетовый отпечаток.
— Гражданки понятые, распишитесь вот здесь, — спокойным, ледяным тоном скомандовала следовательница, сунув ручку в онемевшие пальцы испуганной санитарки. — Быстро. Подтвердите своей подписью, что показания гражданина Морозова были даны в здравом уме и зафиксированы с его слов без принуждения.
Женщины, подчиняясь металлической уверенности в голосе девушки, торопливо черканули две корявые закорючки внизу листа.
Спустя минуту Белозеров опустил трубку фонендоскопа, выпрямился и медленно стянул с носа запотевшие очки. Он взглянул на настенные круглые часы в металлическом ободе и сухо произнес:
— Всё. Восемь часов тридцать две минуты. Смерть в результате паралича дыхательного центра на фоне нарастающей интоксикации. Забирайте свои бумажки, товарищи следователи. Моя работа окончена.
Алексей молча стянул с головы фуражку. В палате пахло смертью — кислой, сырой и неизбежной. Санитарка торопливо натянула простыню на лицо покойника, прикрыв застывшие восковые черты старого мастера, который до самого конца так и не понял, на чью мельницу лил воду.
