Диверсант. Тетралогия (СИ) - Бурдин Дмитрий (читать лучшие читаемые книги txt, fb2) 📗
Сидоров кивнул и встал у лестничного марша, прижавшись к стене.
Я подошёл к первой двери, приоткрыл её ещё на палец и заглянул. Комната была кухней: длинная, с печью, столом и лавками. На столе у врагов лежал хлеб, сало, жестянка со шнапсом и два стакана. У меня аж в животе забурчало от запаха…
У печи, спиной к двери, стоял один немец – здоровый, в расстёгнутой гимнастёрке, подштанниках и сапогах. Он помешивал что‑то в котелке. Второй сидел за столом, пил, и лицо его было красное, одутловатое. Карабин стоял в углу, прислонённый к печи. Пистолет – на столе, у локтя пьющего.
Я поднял руку, показал жест Тарасову, мол, идём, и толкнул дверь. Она даже не скрипнула, но здоровый у печи тут же обернулся. Он увидел меня и открыл рот. Не заорал, а охренел, как мне показалось, но этого мне было достаточно. Я вбежал в помещение, ногой ударил его в колено, и на этом его жизнь окончилась. Он согнулся от боли, и в ту же секунду нож вошёл ему под подбородок.
Он умер мгновенно, без звука, только из горла вырвалось бульканье. Я принял его тело на плечо и опустил на пол.
Второй, который сидел за столом, даже не крикнул. Он прохрипел что‑то про русских свиней и потянулся к пистолету. Но он был пьян и очень медлителен. Так что действия Тарасова были в разы быстрее. Он перехватил его запястье и ударил ножом в глазницу.
Я вытащил нож из тела первого, вытер о его гимнастёрку. Осмотрелся. Кухня. На плите кипел котелок с кашей. На столе – недоеденный хлеб, огрызок сала, карта с какими‑то пометками. Я взял карту, сложил и сунул за пазуху. Затем посмотрел на еду… и не сдержался.
Разорвал на три куска хлеб, разрезал сало на три части, протянул один кусок Тарасову, второй запихнул себе в глотку. Пистолет убрал себе за пазуху. Пригодится. Но вот осматривать убитых не стал, времени не было.
– Наверх, – сказал я, и когда мы вышли, Сидоров не сразу понял, что я ему пытался протянуть. Но пищу принял с благодарностью.
Лестница была деревянной, и каждая ступенька скрипела. Я ставил ногу на ребро доски, у стены, где скрипа было меньше. Тарасов шёл за мной шаг в шаг. Сидорова оставили внизу, у подножия.
На втором этаже был коридор с тремя дверями. Две были закрыты, одна приоткрыта, и из‑за неё шёл свет и слышался голос… тот, сука, самый! Он говорил что‑то кому‑то очень быстро, отрывисто. Я разобрал слова: «Brücke», «post», «K‑41». Он говорил про нас. Про квадрат, про мостовой пост.
Я двинулся к двери и остановился на мгновение, ибо чуть не наступил на кота… он был серо‑чёрным, толстым… ух каким! В общем, он поднял голову, зевнул и отвернулся… я переступил через него и немного приоткрыл дверь, чтобы рассмотреть комнату.
Это был кабинет, внутри которого стоял широкий стол, заваленный картами, бумагами, папками. На стене там висела крупномасштабная карта местности с квадратами, флажками и стрелками. Источником света была лампа на столе, а ещё… там был чёрный телефон, полевой, на треноге. И за столом сидел человек.
Он был в распахнутом бежевом плаще, под которым виднелась офицерская форма. Лицо этого ублюдка было худым, костлявым… с впалыми щеками и тёмными кругами под глазами.
Мой враг говорил по телефону и одновременно что‑то писал в блокноте. Меня он, разумеется, не видел…
А я стоял и ждал. Ждал, когда он положит трубку, чтобы не вызвать подозрений раньше нужного. И когда он это сделал, наклонился и начал что‑то быстро писать, я влетел в помещение вместе с Тарасовым. Он только и успел, что поднять голову и уставиться на меня. Глаза у него были серыми, волчьими… и самое забавное, я понял: он узнал меня.
Не знаю как, но я это понял!
«Вот тебе и конец, ублюдок!»
В момент, когда его рука дёрнулась куда‑то вниз, видимо, к ящику, я сделал очень киношную штуку. Вхреначил нож ему в запястье второй руки, пригвоздив её к столу! Тот даже крикнуть не успел, как подоспел Тарасов и зажал ему рот. Вторую руку он ему выкрутил. Так что фашист оказался в очень неудобном положении.
– Не будешь орать – проживёшь дольше, – прошипел я на немецком. – Понял меня?
Он быстро кивнул. Тарасов отпустил его и тут же рванул к двери, закрывая её.
– Ты, – сказал враг по‑русски, без акцента. – Ты – Ковальчик.
Я не ответил. Тарасов вернулся к нему, обошёл сзади, перехватил его за горло, прижал к стулу. Человек захрипел, задёргался, но Тарасов держал крепко. Я отпустил рукоять ножа, но не доставал его, собрал бумаги, карты, блокнот. Всё – в мешок. Потом открыл ящик стола. Там лежал «Вальтер», запасная обойма и нож – узкий, тонкий, с костяной рукоятью. Я забрал всё.
– Свяжи его, – сказал я.
Тарасов стянул ему руки ремнём за спиной. Ноги – проводом от телефона. Человек не сопротивлялся. Он только смотрел на меня.
– Ты не уйдёшь, – сказал он. – Через двадцать минут дежурный позвонит снова. Если я не отвечу, они придут.
Я посмотрел на часы, а на дворе было без четверти десять. Я не знал, когда он должен был позвонить, но двадцать минут – это двадцать минут. Значит, у нас было мало времени.
– Тарасов, – я кивнул на дверь. – Проверь остальные комнаты, и когда закончишь, позови Сидорова.
Тарасов вышел и вернулся через минуту.
– Пусто. Две комнаты, в одной – койки, в другой – радиостанция. Рация включена.
– Рацию не трогать. Сидоров!
Сидоров уже поднялся и заглянул в нашу комнатку. Я показал ему на пленного.
– Смотри за ним. Если шевельнётся, можешь его избить, но не убивать.
Сидоров кивнул, встал рядом. А я начал осматривать всё подробнее.
Карту со стены сорвал, сложил и убрал в мешок. На столе остался телефонный аппарат, лампа и пустой стакан. Я выдвинул ещё один ящик, нижний, и обнаружил там стопку бумаг, папку с грифом и ещё одну карту, помельче. На ней были отмечены посты, дозоры, маршруты патрулей. Всё, разумеется, убрал в мешок.
Потом я спустился вниз. В кухне на полу лежали два тела. Я перешагнул через них и вышел в сени. Дверь во двор была открыта, и ночной воздух пах хвоей и болотом. Я вышел, обошёл здание, проверил подходы. Собачий лай сместился – обходчики ушли на западную сторону.
Я вернулся внутрь. На первом этаже, за второй закрытой дверью, оказалась кладовая. Ящики со снаряжением, ящики с боеприпасами, канистры. Я открыл одну, понюхал и заулыбался! Там был бензин, во второй – тоже! В третьей – масло… в ящиках – патроны и ручные гранаты, немецкие «колотушки». Я взял пять штук и вернулся наверх.
– Тарасов, – я позвал старшину. – Слушай. Здесь кладовая с горючим и боеприпасами. Мы подожжём это здание.
– Подожжём?
– Канистры с бензином – на первый этаж, в кухню и в сени. Гранаты – туда же. Подрываем и уходим. К тому времени, как всё рванёт, мы должны быть в трубе.
Тарасов посмотрел на меня, потом на пленного.
– А этот?
– Забираем. Он пойдёт с нами.
– Зачем?
– Он видел меня в лицо. Он знает про мостовой пост. Он знает, кто я такой. И он знает, кто ему помогал. Мы забираем его, поговорим и избавимся.
Тарасов не стал спорить. Он понимал.
Мы работали быстро. Тарасов выкатил из кладовой три канистры. Первую разлил в сенях – по полу, по стенам, по доскам. Вторую я вылил в кухне: на тела, на стол, на печь. Третью – в коридоре первого этажа, у лестницы. Запах бензина стоял густой, едкий, и я старался дышать через рукав.
Гранаты я положил в сенях, у лестницы. Две, с выдернутыми кольцами, прижатые к телу ящиком. Ещё две – в кухне, под столом, с растяжкой из проволоки. Ещё одну – прямо на входе, с растяжкой… чтобы это и было началом!
Вспомнив, что здесь есть невинный, я нашёл кота и выпустил на улицу. Он не виноват в этой войне.
– Уходим, – сказал я.
Сидоров взял пленного за шиворот и поставил на ноги. Тот стоял пошатываясь. Пробитое ножом запястье распухло, посинело. Он не стонал, только дышал тяжело, через нос. Тарасов подхватил его с другой стороны, и мы двинулись к выходу.
