Диверсант. Тетралогия (СИ) - Бурдин Дмитрий (читать лучшие читаемые книги txt, fb2) 📗
– Можно. По воде до старой вырубки, потом двумя гривами. Дальше ход зарос, но я найду.
Я посмотрел на часы. На всё ушло пятнадцать минут. На пять больше, чем я отвёл.
– Илья, Язэп идёт первым, – приказал Лещёв. – Доведёшь их до нижней тропы и дальше не лезь без приказа Ковальчика.
Сидоров снял предохранитель. Фрол подтянул ремень Грининого автомата. Тарасов снова взял Рота под локоть.
До мостового поста оставалось две версты, а времени, всего пару часов.
– Пошли, – сказал я.
Глава 12
Старая лесовозная тропа начиналась сразу за крайними огородами Замошья и уходила на гребень моренной гряды, между двух заболоченных низин. По ней возили брёвна ещё до войны. Узкая, заросшая, но сухая: корни сосен сплелись в настил, который держал ногу лучше любого гатевого бревна. Местами тропа сужалась до одного шага, и тогда справа и слева чернела стоячая вода, затянутая ряской. Местами расширялась, и можно было идти двоим рядом.
Язэп шёл первым. Илья держался за ним в двух шагах, с карабином наперевес, и ни на секунду не спускал глаз с его спины. Я двигался третьим. За мной Тарасов вёл Рота – не толкая, держась в полушаге позади его левого плеча. Сидоров шёл справа от пленного, чуть отставая, чтобы видеть сразу и его руки, и кромку леса. Замыкал Фрол, с Грининым автоматом на груди и подсумком гранат на поясе. Сам Гринь шёл налегке, посередине колонны, и при каждом шаге чуть заваливался на здоровую сторону. Хромал заметно. Темп пока держал.
Рот берёг перебинтованное запястье, прижимая его к животу, но шёл сам. Ещё в Замошье он перестал спотыкаться и волочить ноги, и мне это не нравилось куда больше, чем его хромота. Человек, который начинает беречь силы, обычно готовится их на что‑то потратить.
Я считал шаги, как считал на болоте: сто, сто десять, сто двадцать. На подъёмах воздуха уже не хватало. Приходилось глотать его ртом и делать вид, что я просто прислушиваюсь. Жар держался ровно, не поднимаясь и не отпуская. Санитарная сумка Даши била меня по бедру в такт шагам и напоминала об обещании остановиться, если начну задыхаться. Я не собирался этого делать, и она это знала.
До без четверти шесть оставалось меньше часа. Впереди были лес, спуск, вода и наблюдение. Каждая лишняя минута теперь лежала в кармане у обер‑фельдфебеля Вебера вместе с бумагами на пленных.
На сто двадцатом шаге Язэп остановился.
Он стоял, наклонив голову, и смотрел на ствол старой сосны у самого края тропы. Я подошёл ближе и увидел то, что увидел он: свежий срез коры. Кусок был снят ножом, и под ним, на белой древесине, темнели две буквы и цифра. Немецкие маркировочные знаки.
Я тронул срез пальцем. Смола выступила, но затянуть надрез ещё не успела – только собралась по краям мутными каплями. Сутки, не больше.
– Этого тут не было, – Язэп обернулся ко мне, и голос у него сорвался. – Я ходил этой тропой три недели назад. Ничего не было!
Я не стал отвечать ему. Я посмотрел на Рота – и успел вовремя. Ровно в тот момент, когда я повернул голову, он чуть скосил глаза на ствол. Не удивлённо. Так смотрят на вещь, которую ожидали здесь найти.
– Рот. Что это?
Он поднял голову и с полминуты разглядывал метку, будто видел её впервые. Потом заговорил – по‑немецки, ровно, служебным голосом человека, который диктует в трубку:
– Дозорные отметки. Маркировка маршрута патрулирования. После того как я передал фельдфебелю приказ проверить линию, на скрытых подступах к посту должны были выставить дополнительный дозор.
– Ты знал, что они будут здесь?
– Где именно их поставят – нет. Что поставят – разумеется, знал.
Тарасов дёрнул подбородком. Немецкого он не понимал ни слова, и это бесило его сильнее самой метки.
– Чего он там мурлычет?
– Говорит, что на тропе дозор. И что он это предвидел.
– Предвидел, – повторил Тарасов. – А сказать не догадался.
Я посмотрел вперёд. Тропа уходила в полумрак между стволами и через три‑четыре сотни шагов должна была вывести к насыпи. Если на ней стоял дозор, нас там ждали. Прямой подход закрылся.
– Язэп. Другой ход к насыпи есть?
Он постоял, подумал, провёл ладонью по стволу, будто искал на нём подсказку.
– Есть водомерная канава. Идёт под откосом, вдоль ручья, и выходит ниже моста, к инспекционной лестнице. По ней раньше спускались к опорам, сваи проверять.
– Далеко?
– Шагов триста, может, четыреста. И часть пути по колено в воде.
– С насыпи её видно?
– Нет. Она под откосом, в ивняке. Но если спуститься вниз и полезть в кусты – найдут.
Звучало приемлемо. Слишком приемлемо, чтобы не спросить.
– Рот. Про канаву ты знал?
– Знал. – Он даже не потрудился сделать паузу. – Забыл сказать. Она выводит к инспекционной площадке под пролётом. Только в канаве может стоять решётка. Их местами ставили, чтобы скот не лазил.
– Какая решётка?
– Металлическая, в бетонных стенках у выхода.
Я оглянулся на Фрола. Старик стоял чуть позади, слушал и уже прикидывал: железо, болты, лом.
– Снимешь без взрыва?
– Болты – сниму, – ответил он, не задумываясь. – Если крепления старые. Новые – будет тяжко.
– Не новые, – вставил Язэп. – Я их видел. Ржавые они там.
Решение я принял за минуту.
Я повернулся к человеку Лещёва.
– Илья. Лещёв велел тебе не лезть дальше нижней тропы без моего приказа. Вот мой приказ: возвращайся. К мосту я тебя не потащу.
Он помялся. Посмотрел на Язэпа, потом на меня.
– А этот?
– Верну живым.
Я сказал это и тут же услышал, как оно прозвучало. Ещё одно обещание, которое зависело не от меня, а от семерых немцев, дороги и утренней машины. Я раздавал такие обещания уже вторые сутки подряд и до сих пор не научился делать это молча.
Илья кивнул и ушёл обратно по тропе, ни разу не обернувшись. Язэп проводил его взглядом – долгим, как смотрят вслед последнему человеку, который мог отсюда увести.
– Фрол. Ты и Язэп идёте к выходу канавы. Смотрите решётку, крепления и подходы. Не лезете, не шумите, возвращаетесь и докладываете.
Фрол передал Гринин автомат Сидорову и ушёл следом за Язэпом.
Мы отошли от тропы вглубь мелкого осинника и залегли. Сидорова я поставил на фланг, Тарасова оставил при Роте. Пленный сел на землю, привалился спиной к стволу и закрыл глаза. Тарасов сидел рядом и крутил нож между пальцами. Не угрожающе – привычно: руки без дела, голова без дела. Но Рот на нож поглядывал.
– Командир, – тихо сказал Тарасов. – Ты ему веришь?
– Нет. Я проверяю.
– Это одно и то же.
– Нет. Верить – это когда не готов к тому, что он соврал.
Тарасов помолчал, перевернул нож и всадил его в мох по самую рукоять. Больше не спрашивал.
Гринь сидел на корточках у соседней осины и молча перематывал тряпку на ступне. Размотал, вытряхнул из портянки хвою, намотал заново и затянул ремень. Привала он не просил.
Ждали двадцать минут. Потом кусты раздвинулись, и Фрол опустился рядом со мной. За ним показался Язэп.
– Выход есть, – зашептал Фрол. – Канава выходит прямо к площадке под пролётом. Решётка стоит, крепления ржавые. Сниму.
– Подход?
– С насыпи не видать, ивняк закрывает. Но на самой площадке чисто и открыто. Если кто выйдет из дома и спустится по лестнице – увидит сразу.
– От площадки до дома далеко?
– Шагов сто. Может, сто двадцать.
Фрол забрал у Сидорова Гринин автомат. Я поднялся.
– Пошли. Сначала смотрим сверху.
Подъём на откос был крутой, в мокром мху и корнях, и мы лезли по нему по одному, хватаясь за стволы. Гринь шёл первым, за ним Язэп, потом я. Тарасов тащил Рота, Сидоров и Фрол замыкали.
С гребня открывался вид на дорогу, на мост и на пост. Я лёг на живот, раздвинул можжевельник и посмотрел вниз.
