Диверсант. Тетралогия (СИ) - Бурдин Дмитрий (читать лучшие читаемые книги txt, fb2) 📗
Рот устроился через дорогу. Руки и ноги связаны, лицо спокойное. Пальцы здоровой руки шевелились на колене – раз, два, три. Опять считал. Другого занятия ему не оставили.
– Краузе, – позвал я по‑немецки. – До армии что делал?
Он не сразу понял, что вопрос задан ему.
– Преподавал.
– Что именно?
– Историю. Иногда латынь. Старшие классы.
– Где?
– Во Франкфурте. Гимназия кайзера Фридриха.
Учитель, значит. А теперь весь его класс лежал в канаве – семь человек в одинаковых шинелях.
– И каким образом учитель оказался обер‑лейтенантом?
Краузе потёр грязным пальцем край повязки.
– В тридцать девятом получил повестку. Сначала служил рядовым. Потом увидели документы об образовании и отправили в офицерскую школу. Я просился в архив или канцелярию. Не пустили: для тыловых частей не хватало офицеров.
Он говорил быстро и охотно. Слишком охотно для человека, у которого в двадцати шагах в канаву складывают его собственный взвод.
Вот это мне и было нужно.
– Ещё раз, – сказал я. – С самого начала. Кто в машине, откуда едешь, где остальные.
Он моргнул:
– Я уже…
– Ещё раз.
Краузе перенёс вес на здоровую ногу, поморщился и заговорил:
– Комендантский взвод, обер‑лейтенант Краузе. Выезд по журналу в пять тридцать, проверка южного сектора после тревоги. Пост номер семь разрушен. Четверо моих людей оставлены у моста помогать резерву и охранять место. Со мной водитель, стрелок в кузове и раненый обер‑ефрейтор.
Он назвал всё правильно, но голос к концу пополз вверх, а последние два слова он проговорил быстрее остальных.
– Последние слова проглотил, – сказал я. – И голос задрал. Брандт ниже тебя по званию. Не проси его пропустить машину – раздражайся, что он вообще посмел задержать офицера с докладом.
Краузе покосился на семерых, укрытых лапником.
– Мне придётся обмануть своих.
– Придётся. Начинай сначала.
Второй раз вышло хуже. На третьем он перестал смотреть на канаву и отчеканил легенду ровно, только возле «пост разрушен» запнулся. Я заставил повторить ещё раз. Теперь годилось.
– Запомни этот голос, – сказал я. – У заставы нужен именно он.
– Старательный ученик, – негромко вставил Рот.
– Твоя очередь. До войны кем работал?
Рот повёл здоровым плечом, устраиваясь у сырой стенки канавы.
– В юридической конторе. Лейпциг.
– Чем занимался?
– Гражданскими делами. Наследство, земля, договоры. Хотел сдать экзамены и получить место судьи.
– Не сложилось. Пришлось людей по лесам ловить.
– Бумаги остались бумагами, – ответил он. – Раньше я сверял завещание с реестром. Теперь сверяю донесения, приказы и фамилии. В обоих случаях ошибка обнаруживается в мелочи.
– Только теперь из‑за твоей ошибки человека повесят. И без ошибки тоже.
– А по твоим расчётам их расстреливают. – Рот кивнул на канаву. – Пост, лесничество, семеро здесь. За двое суток. Ты просто не ставишь подпись внизу страницы.
Вот куда он вёл. Не оправдывался – мазал меня своей грязью. Если разницы между нами нет, то и судить его я не вправе.
– Зря стараешься, – сказал я. – Я в Лейпциг не приезжал. По домам там не ходил, имущество не переписывал, соседей в лесничество не тащил. Это ты приехал сюда. С папкой и готовыми бланками.
Пальцы Рота остановились, потом снова начали отсчитывать что‑то на колене.
Я повернулся к Краузе:
– Вы с ним согласны?
Обер‑лейтенант посмотрел на ладони. В складках кожи засохла кровь – не разберёшь, своя или чужая.
– Мне всё равно, кто из вас лучше умеет объяснять убийства, – сказал он. – Я хочу жить.
Он сглотнул и кивнул в сторону канавы.
– Мою жену зовут Элизабет. По четвергам она пишет, что ждёт меня домой, к ученикам и книгам. Утром со мной выехали семь солдат. Теперь они лежат там, а я заучиваю ложный доклад для часового. Заучиваю, потому что иначе вы меня убьёте.
Краузе вытер ладони о мокрую шинель.
– Пусть герр Рот рассуждает дальше. У него для этого всегда найдутся слова.
Рот посмотрел на него и промолчал.
Шаги за спиной заставили меня насторожиться. Тарасов вышел из‑за деревьев, тяжело дыша, мокрый от пота, с раскрасневшимся лицом.
– Связной ушёл, – доложил он. – До смолокурни ему меньше часа. Дозорного я снял с места и поставил ближе, к третьему повороту: если немцы пойдут по нашей дороге, он увидит первым.
– Моторы?
– На дальней дороге слышал два раза. Далеко, к северу. Резерв ковыряется у моста.
– Хорошо. Переодеваемся.
Одежду отбирали придирчиво: без крупных кровавых пятен и с повреждениями, которые можно было спрятать под ремнём, плащом или повязкой. С водителя брать было нечего. У остальных искали то, что не выдаст нас с первого взгляда.
Я застегнул чужой китель со знаками обер‑ефрейтора, перетянул левое плечо чистым бинтом и позволил руке повиснуть. Бинт пустил и через шею, чтобы повязка была видна из‑под воротника. Раненого не рассматривают, раненого стараются лишний раз не трогать.
«Вальтер» ушёл за ремень, рукоятью вправо, чтобы доставать здоровой рукой.
– По местам, – сказал я, когда все переоделись. – Краузе – офицер, Сидоров – водитель, Тарасов – стрелок в кузове, я – раненый обер‑ефрейтор. Четверо вернулись, четверо остались у моста с резервом. По журналу сходится.
– А документы убитых? – спросил Тарасов.
– В планшетке. Если полезут проверять поимённо – уже поздно будет что‑то объяснять. Наши советские вещи, оружие и сапоги – в мешок, мешок под ящики, ящики на кровь.
Сидоров хмыкнул:
– Богатое хозяйство получается.
– Теперь главное. – Я повернулся к машине. – У нас в кузове девятый человек, которого в журнале нет.
Тарасов посмотрел на Рота:
– Вот про него я и хотел спросить.
– Легенда такая: возвращаясь с поста, подобрали раненого. Особый уполномоченный Рот, тот самый, которого со вчерашнего вечера ищет вся комендатура. Вышел из леса сам, рука перебита, в сильном жару, идти не мог.
– А верёвки?
– Верёвок не будет видно. Руки связаны спереди, поверх – плащ. Левая рука в бинте, её никто не станет разгибать: гниёт, вонь такая, что и здоровый отойдёт. Если поднимут тент – он без сознания. Голова набок, глаза закрыты, дышит редко.
Я подошёл к Роту и присел:
– Понял задачу?
– Понял, – сказал он.
– Повтори.
– Я вышел из леса у канала. Меня подобрали. Я в жару и почти не приходил в сознание. – Он посмотрел на меня снизу вверх. – Ковальчик, это неплохая легенда.
– Она твоя же. Тебя действительно ищут, тебя действительно везут в комендатуру, у тебя действительно гниёт рука. Врать почти не придётся.
Ему это понравилось – я видел. Человеку, всю жизнь подшивавшему бумажку к бумажке, приятно, когда его биографию используют как документ.
– Одно, – сказал я, вставая. – Ты поедешь рядом с Тарасовым. Дёрнешься, кашлянешь не вовремя, скажешь слово – он тебя прирежет прямо в кузове и потом уже будет разбираться. Это всё, что тебе нужно про него знать.
Рот молча кивнул. Второй раз повторять не пришлось.
Знаки различия, снятые ещё в русле, мы ему вернули. Без них он был просто человеком в грязном плаще. С ними – грузом, к которому часовой побоится притронуться.
С Сидоровым я прогнал три немецких слова: «яволь», «данке», «цум бефель». Больше ему не понадобится.
– Бумаги передаёшь через окно и молчишь. Руки с руля не убираешь – они у тебя чистые, это сразу бросается в глаза.
Гена посмотрел на ладони, наклонился и провёл ими по мокрой земле у колеса:
– Так лучше?
– Так лучше.
– Тарасов, – я повернулся к капитану. – В кузове сидишь у левого борта, на ящиках, автомат под плащ‑палаткой. Не высовываешься. Если крикну по‑русски «Огонь» – бьёшь по будке и по мешкам с песком, потом по шлагбауму. Сидоров даёт газ, я держу Краузе.
– А если не крикнешь?
– Значит, всё идёт по плану, и ты сидишь и терпишь.
Он усмехнулся:
