Казачья воля (СИ) - Градов Константин (книги без регистрации бесплатно полностью .TXT, .FB2) 📗

— Это ты бумаге скажи. Бумага нынче нас до пятнадцати сделала, завтра его на пост поставит.

— Не поставит, — сказал я. — Второй номер остаётся при Гавриле. На посты дадут других.

— Вот это уже разъезд, — сказал Гаврила.

— Нет, — сказал Тимофей. — Это пока одно правило.

— С правил и начинается.

Он сказал это без шутки. На бумаге нас было до пятнадцати. Девять человек мы ещё не знали, и они не знали нас.

— Завтра идём прежними, — сказал я. — Новых не берём, пока не вернёмся.

— Оно и лучше, — сказал Архип. — А то учить на чужой стороне дорого.

На крыльце Мишка сидел на ступеньке и ковырял ножом перила, и перила были казённые, и он это знал.

— Ну? — сказал он, вскочив.

— Собирайся. Завтра мы идём.

— Далеко?

— Мы — далеко. Ты вернёшься к переправе и останешься на нашей стороне. Держишь свой маршрут между штабом и нашими. За линию не переходишь.

— Дядя Степан.

— Что.

— А особый разъезд — это по-настоящему?

— По-настоящему.

— И бумага есть?

— Бумага будет завтра.

— Значит, по-настоящему, — сказал Мишка удовлетворённо.

Он подтянул ремень сумки узлом — коротко, привычно — и пошёл вперёд, к лошадям, и всю дорогу до коновязи шёл на полшага впереди меня, чего раньше не делал ни разу.

Глава 13

«Провод»

Двадцать третьего марта провод шёл не там, где нам сказали.

Нам сказали — вдоль дороги. Полдня мы ехали там и нашли линию в полутора верстах западнее, протянутую напрямик через выгоны и балки: времянке нужен самый короткий путь.

Столбы были плохие. Не столбы даже — жерди, поставленные наспех, где вкопанные, а где просто подпёртые камнями, и провод шёл по ним низко, местами в рост человека.

— Ну вот, — сказал Архип. — А ты говорил, полдня зря.

— Я не говорил.

— Думал.

Мы лежали на краю выгона, в прошлогоднем бурьяне, и смотрели, как по этой линии идёт человек.

Он шёл пешком, вдоль жердей, с мотком проволоки через плечо и с длинной палкой, и через каждые несколько шагов задирал голову и смотрел на провод. Дошёл до наклонившейся жерди, поправил её, подпёр камнем, потрогал провод палкой и пошёл дальше.

— Ходит, — сказал Архип.

— Каждый день ходит.

— Всякий день. — Он проводил его глазами. — Стало быть, они не ждут, когда порвётся. Стало быть, у них где-то тут и дом ихний.

Дом нашли к вечеру.

Сторожка на пригорке была низкой времянкой: сруб в четыре венца, крыша из жердей и дёрна, труба из старого ведра. Провод входил под самой крышей; у стены лежали бухты, подпорки и лестница.

При сторожке было трое. Один тот, что ходил по линии, и ещё двое.

Оружие мы видели одно — винтовка, приставленная снаружи к стене.

— Трое, — сказал Архип. — И собаки нет.

— Точно нет?

— Была бы — я бы её уже слышал.

Мы пролежали у сторожки до сумерек.

Тот, что ходил по линии, вернулся, поел и сел на порог чинить сапог. Второй ушёл с ведром к балке и долго не возвращался. Третьего мы не видели вовсе: он был внутри и не вышел ни разу, и это единственное, что меня в них смущало. Человек, за полдня не вышедший на воздух, либо болен, либо занят.

— Может, он при аппарате, — сказал Архип.

— Тогда он и ночью будет при аппарате.

— Тогда и будет.

Проводника нам дали в штабе. Немолодой, из мещан, из тех мест родом, знавший просёлки и когда-то возивший по ним хлеб. Он ехал с нами вторые сутки, всё время держался чуть позади и говорил только тогда, когда спрашивали.

— Обоз, — сказал я ему. — Ты говорил, обоз тут ходит.

— Ходит.

— Когда?

— Днём. — Он подумал. — Утром, часов с восьми, и до полудня. Они ночью не ездят.

— Почему?

— А что им ночью ездить? Дорога и днём пустая.

Архип вынул роговую табакерку и стукнул по ней ногтем.

— Ты сам видал? — спросил он.

— Я в феврале видал. И в январе.

— В феврале, — сказал Архип.

Он потянул понюшку и больше ничего не сказал, и мне этого было достаточно, потому что я и сам уже понял, о чём он молчит.

В феврале эта дорога была мёрзлая. В феврале по ней ехали, когда хотели.

Сейчас был конец марта. Днём просёлок раскисал до колена, а ночью его прихватывало, и всякий, кто возит грузы, это знает и начинает ездить ночами.

— Может, и переменилось, — сказал проводник.

— Может, — сказал я.

Он посмотрел на меня, понял, что я ему не поверил, и это его задело.

— Я не вру.

— Я знаю, что не врёшь. Ты говоришь то, что видел. Только видел ты это два месяца назад.

— Так дорога-то та же.

— Дорога та же, — сказал Архип. — А земля другая.

Проводник подумал и не нашёлся.

Я собрал их в промоине за час до темноты.

Промоина была в трёх верстах от сторожки, глубокая, с песчаным дном и узкой водой посередине, — по такому дну можно вывести и коней.

— Расписание обоза мы не знаем, — сказал я. — Проводник говорит: днём. Архип говорит: теперь, может, и ночью.

— А ты говоришь? — спросил Тимофей.

— А я говорю, что мы не знаем, и потому будем делать так, будто он придёт в любую минуту.

— Тогда не ходить вовсе, — сказал Тимофей. — Если не знаешь, когда придёт охрана, — не лезь.

— Нам велено сделать так, чтоб провод не работал три дня. Три дня без провода — это не одна дырка. Это надо снять кусок и утащить, а на это нужно время, и другого времени у нас не будет.

— Сколько времени?

— Час. Может, полтора.

Тимофей провёл тыльной стороной ладони по усам.

— Скажи, что ты сделаешь, если они придут посередине.

— Бросим провод и уйдём вниз, в промоину. Все. Без спора, без второго слова.

— И аппарат?

— Аппарат берём первым. Он маленький.

Тимофей подумал.

— Тогда ставь меня на дорогу, — сказал он. — Не к сторожке. На дорогу, с той стороны, откуда обоз. Я его увижу за версту.

— Ставлю.

— Сколько сигналов?

— Один сыч — услышал колёса, но не видишь. Два — видишь обоз. Три — он уже близко, бросаем всё.

— А если пойдут пешие?

— То же самое. Считаешь не подводы, а время до нас.

— Какое время — близко?

— Полверсты.

Тимофей покачал головой.

— Ночью полверсты не померишь.

— Тогда от старой вербы. Она у дороги одна. Дошли до неё — три раза.

— Вот теперь по уставу.

Семён поднял голову.

— А я?

Он был здоров уже вторую неделю, плечо у него сходилось, и он с самого выхода ходил так, будто ему что-то должны.

— Ты со мной, — сказал я.

— К сторожке?

— К сторожке.

Он просиял до ушей, и мне это не понравилось, и я ничего не сказал, потому что сказать было нечего: он был здоров, он был обучен и он был нужен.

— Твоё дело у двери, — сказал я. — Не внутри.

— Почему?

— Потому что изнутри полезут наружу. Впустишь — не выпустишь.

— А если через окно?

— Там одно окно, Архип его держит.

— А если сзади?

— Сзади стена.

— Я спрашиваю, если четвёртый сзади подойдёт.

— Тогда увидит Гаврила с бугра.

Семён помолчал, перебирая уже не возражения, а своё место между чужими местами.

— Значит, я у двери один?

— Один. И потому не заходишь, даже если внутри тихо.

— Понял.

— Повтори.

— Держу дверь. Внутрь не лезу. Кто вышел — кладу у стены. Четвёртого не ищу, его держит бугор.

— Теперь понял.

Гаврила лёг со своим номером на бугре, откуда видно сторожку, просёлок и половину линии.

— Тридцать восемь, — сказал он мне на прощание.

— Помню.

— Я не тебе. Я себе.

Проводника я поставил при себе.

Он не воевал и не должен был, и дело у него было одно: знать, куда идти, если придётся идти не туда, куда собирались. Я так ему и сказал.

— Ты со мной. Не стреляешь, не лезешь, ничего не делаешь. Смотришь и держишь в голове дорогу.

— А если…

— Тогда тем более смотришь.