Казачья воля (СИ) - Градов Константин (книги без регистрации бесплатно полностью .TXT, .FB2) 📗
— А ежели вздёрнут?
— Тогда мы зря ходили, — сказал я. — Только они сперва будут искать, где обрыв.
Он подумал секунды две.
— Мешки?
— Мешки тоже.
— Аппарат?
— Ключ и катушка в мешке за пазухой. И сумка. Больше ничего.
— А его? — сказал Тимофей и показал подбородком туда, где лежал проводник.
Я посмотрел на Гаврилу, державшего Семёна, и на двоих, уже подставивших плечи под связанные винтовки.
— Его несём.
— Он мёртвый.
— Я знаю, что он мёртвый.
— Степан Тихонович. Три версты по дну. С раненым.
— Несём, — сказал я. — Он у нас первый. Бросим первого — второго и подбирать не станут.
Тимофей спорить не стал и подошёл первым.
Тимофей повернулся к своим.
— Развязывай, — сказал он.
— Кого первым? — спросил второй номер.
— Семёна, — сказал Тимофей.
— Проводника, — сказал я одновременно.
Мы посмотрели друг на друга.
— Раненого первым, — сказал Тимофей. — Пока он ещё сам помогает себя поднять. Мёртвый подождёт.
— Делай.
Гаврила и второй номер продели две винтовки в ременные петли. Семён увидел и попытался сесть.
— Я пойду.
— Пойдёшь, — сказал Гаврила. — Лёжа.
— Так винтовки погнёте.
— А ты полегче будь.
Архип уже делил остальных по двое.
— Проводника первая пара несёт до поворота, там меняется. Льюис без диска. Диски — одному, не в разные руки.
— Почему одному? — спросил приданный.
— Чтоб потом не искать, у кого какой.
— А сумка?
— У Степана.
— Ключ и катушка?
— Тоже у него, — сказал Тимофей. — Если он упадёт, поднимаете сперва его. Не потому, что старший. Потому, что у него обе бумаги и связь.
Бухты мы скатили в воду на дне промоины и притоптали. Лошадь расседлали, вывели за повод по пологому откосу и отпустили наверху. Она захромала прочь; даже такой след мог оттянуть на себя тех, кто шёл за нами.
Проводника несли двое, сменяясь. Семёна несли на двух винтовках, перевязанных ремнём, и несли его Гаврила и его номер, а Льюис в это время нёс Тимофей.
Шли всю ночь и половину следующего дня.
Дважды ложились и лежали подолгу. Один раз в версте от нас прошли верховые, и Семён в этот момент начал говорить вслух, и Гаврила зажал ему рот ладонью и держал, пока не прошли, и Семён потом два часа молчал и не смотрел ни на кого.
К своим вышли двадцать пятого, во второй половине дня.
Проводника мы сдали его же людям — тем, кто его нам давал. Я сказал, как он погиб и где, и мне задали два вопроса и больше ничего не спросили. Фамилию его я в тот день слышал дважды и запомнил только со второго раза.
Мешок со снятыми ключом и катушкой я отдал штабному связисту. Он проверил детали по одной, завернул обратно и записал, с какого участка их принесли; аппарат в сторожке без них оставался немым, но подлежал ремонту.
Семёна отвезли в Затонский, к бабке, которая умела больше нашего.
— Две недели лежать, — сказала она. — А лучше три.
— Он не пролежит и трёх дней, — сказал Гаврила.
— Пролежит, — сказала бабка. — Я его привяжу.
Мишка сидел под окном на завалинке и в дом не заходил.
— Он живой? — спросил он, когда я вышел.
— Живой.
— А тот?
Он не знал имени. Он видел только, что принесли двоих, а увели одного.
— Тот нет.
Мишка кивнул и стал смотреть в землю.
— Дядя Степан.
— Что.
— А если б я с вами пошёл…
— Ничего бы не переменилось.
— Это вы так говорите.
— Это я так считаю, — сказал я. — А говорю тебе другое: сиди тут, покуда не пришлю.
Бумаги я разобрал вечером, на столе, при двух лампах.
Их было три сорта.
Первое — ведомость снабжения, скучная и подробная: пуды, вёдра, овёс, соль. Я отложил её и потом полночи к ней возвращался, потому что скучная бумага рассказывает больше, чем интересная.
Второе — копия распоряжения Северина. Вверху стояло: «По указанию т. Северина». Три пункта, и в третьем говорилось про заложников: брать не подряд, а по реестру, поимённо, и о каждом взятом доносить.
Третье была карта. Не боевая — этапная: точки, где держат взятых, и дороги между ними, и при каждой точке — цифра.
Я сидел и смотрел на эти цифры долго.
Тимофей стоял у меня за спиной и тоже смотрел.
— Это что? — сказал он.
— Это сколько где людей.
— Наших?
— Наших.
Тимофей провёл пальцем от одной точки к другой, не касаясь бумаги.
— Тут двенадцать. Тут девять. Тут опять двенадцать.
— Так написано.
— Это на какой день?
Я посмотрел в угол карты. Дата была, но мелкая и смазанная.
— На двадцать первое. Может, на двадцатое.
— Значит, нынче там может быть иначе.
— Может.
— А дорога?
— Дорога останется.
— Если мост не размыло.
— Если не размыло.
Он перешёл к ведомости.
— Это что даёт?
— Где сколько едят. Где есть лошади. Куда чаще возят овёс.
— А где люди?
— Не обязательно. В сторожке ели трое, а в ведомости они могли стоять одной строкой вместе с обозом.
— Значит, и это не счёт.
— Это след. Счёт надо проверять.
Тимофей кивнул на распоряжение Северина.
— А это?
— Это приказ брать по реестру.
— Исполнен?
— Не написано.
— Кого уже взяли?
— Не написано.
— Тогда у нас три бумаги, и ни одна не говорит, что будет завтра.
— Да.
— Зато каждая говорит, куда смотреть.
— Да.
Он выпрямился.
Он помолчал.
— Ты за этой сумкой не ходил, — сказал он наконец. — Её Архип поднял, случаем.
— Случаем.
— А провод мы взяли по приказу, и за него отдали проводника и Сёмку.
— Да.
Тимофей постоял ещё немного.
— Я это не в укор, — сказал он. — Я это, чтоб ты завтра, когда докладывать пойдёшь, сказал как есть. Не складно, а как есть.
— Скажу.
— И про лошадь скажи.
— И про лошадь.
— И про то, что расписания мы не проверили.
— И про это.
— Про это в первую голову, — сказал Тимофей. — Потому что это не обозная беда и не Сёмкина. Это наша.
Глава 14
«Журавлевы»
Лазарет в Вёшенской устроили в школе. Парты сдвинули к стенам, раненые лежали между ними на соломе, которую меняли редко.
Ночь после возвращения Семён провёл у бабки в Затонском. Утром двадцать шестого она велела везти его к фельдшеру: жар поднялся, а держать такого раненого одной она не бралась. До Вёшенской его довезли на первой попутной подводе; последние полверсты, где колея стала совсем жидкой, несли на связанных жердях.
Мы внесли Семёна и встали посреди коридора, потому что не знали, куда.
В коридоре было человек десять. Двое стояли с носилками, как мы. Баба в платке металась от двери к двери и спрашивала про сына, и ей два раза ответили, и она спросила в третий. У окна на подоконнике сидел парень с обмотанной головой и ел хлеб.
Пахло тут не лазаретом, а школой: мелом, сырым деревом и мокрой одеждой. И поверх этого шло второе, к которому привыкаешь на третьи сутки и о котором потом стыдно вспоминать.
— Куда? — сказал Гаврила в пространство.
Пространство не ответило.
— Направо не носите.
Голос был не громкий, но он прошёл через весь коридор.
Девушка шла от дальней двери с ворохом чего-то в руках и на ходу перебросила косу за спину — движением коротким и деловым, каким освобождают руки.
— Направо горячие, — сказала она. — Ваш с чем?
— Бок навылет, — сказал Гаврила. — Ранен позавчера ночью.
— Жар был?
— Со вчерашнего.
— Тогда прямо и до конца, у окна место. — Она уже шла мимо. — И не кладите его на пол. Возьмите две парты, сдвиньте и положите на них, а солому сверху.
— А парты чьи?
— Ничьи. Тут четвёртую неделю никто не учится.
Мы сдвинули две парты.
Пока сдвигали, я успел посмотреть, как тут всё устроено, и увиденное мне не понравилось.
