На заставе "Рубиновая" (СИ) - Март Артём (читать книги без регистрации полные TXT, FB2) 📗
«Уймись, Паша, — проскользнула в голове быстрая, как пуля, мысль. — Это же Искандаров. Человек, с которым ты всего на несколько дней сожрал столько пудов соли, что некоторым и на две жизни хватит. Перестань ждать подвоха. Твоя профдеформация тут не к месту. Праздники на носу, ты увиделся с Наташей за столько времени. Да еще и со старым боевым товарищем. Расслабься».
«Он работает в КГБ, — не унималась упрямая чуйка, — он офицер КГБ, Селихов. Будь начеку и держи ухо востро».
Солнце било в глаза, отражаясь от лобовых стекол «жигулей» и «волг», выстроившихся в очередь к вокзалу. Воздух был густым, тёплым, наполненным пыльцой с цветущих где-то за городом яблонь и сладковатым дымком от жаровни с шаурмой. Пахло весной, асфальтом и предвкушением праздника. Над площадью, на тросах, уже висели гирлянды из красных флажков, и рабочие, стоя на стремянках, покрикивали что-то друг другу, закрепляя растяжку с привычной надписью «МИР! ТРУД! МАЙ!».
Мы зашагали медленно, бесцельно, вдоль ограды вокзала. Стали болтать обо всём и ни о чём.
Я был между ними. Наташа — живая, теплая, из мира, где есть мороженое, свидания и планы на завтра. Искандаров — из другого мира. Мира теней и долга перед Родиной. Эта их странная, несовместимая энергетика, которая сейчас клубилась вокруг нас, густая и невидимая, казалась не могла смешаться. И всё же смешивалась, отражаясь в душе чем-то тревожным. Странным.
— Так ты, говоришь, значит, завтра уже едешь? — спросил Искандаров, и в его голосе прозвучала неподдельная, казалось бы, озабоченность.
— Ночным поездом, — кивнул я.
— На новое место? — Он задавал вопросы, на которые, как ему должно было быть известно, я не стал бы отвечать при Наташе.
— На новую заставу, — уклончиво сказал я. — Четвертая мангруппа.
— А, понимаю, — он кивнул, и его взгляд снова убежал в сторону, скользнул по лицам прохожих, по окнам верхних этажей. Да так, будто бы Искандаров ожидал увидеть там скрытую слежку. Даже здесь, в мирной толпе, майор не мог отключить свои инстинкты. Или не хотел.
Наташа что-то говорила о своей подруге в мединституте, о том, как та устроила её в общежитие. Я кивал, улыбался, но всё моё внимание было приковано к человеку слева. К тому, как он дышит. Как держит спину. Как его перчатки, светлым пятном, мелькают в такт шагам.
И тогда, когда Наташа на секунду замолчала, Искандаров сказал тише, почти для меня одного:
— Наливкина не видел здесь, случайно? Майора?
Вопрос прозвучал как бы между прочим. Но время и место были выбраны идеально — Наташа отвлеклась, рассматривая плакат с космонавтами. Я внутренне ещё сильней насторожился.
— Нет. А что? Он тоже здесь? В городе?
— Да так… знаю, что он тоже здесь бывает время от времени. Хотя, может быть, и в Москве. А может — сам знаешь где, — Искандаров махнул рукой, но взгляд его стал проницательным и острым, словно шило.
Эти слова были брошены им так, будто бы он проверял меня. Закинул удочку и ждал, какова будет ответная реакция.
— Не слыхал, — буркнул я, чувствуя, как Наташа снова берет меня под руку.
— Жаль, — Искандаров вздохнул, и в этом вздохе была неподдельная, странная усталость. Не физическая. Душевная. — Хороший офицер. Прямой. Знаешь, ведь после того раза мы с ним стали хорошими друзьями. Даже… — он не договорил, посмотрел на свои руки в перчатках, сжал и разжал кулаки. И в этот момент манжета правой перчатки слегка сползла.
Я увидел его кожу. Не здоровую. Бледную, розовато-синюшную, стянутую, как пергамент. И поперёк тыльной стороны запястья — плотный, багровый рубец. След от верёвки. Или от раскаленного металла. Память о плене, которую он носил с собой.
Он заметил мой взгляд. Резким, почти нервным движением поправил перчатку, закрыв шрам. Наши глаза встретились. В его — на мгновение мелькнуло что-то вроде стыда. Или предупреждения. Он знал, что я увидел. И знал, что я понял.
— Ну, друзья мои, — вдруг сказал он громко, снова включая свой «светский» голос, и посмотрел на часы. Не на дорогие швейцарские, которые могли быть у оперативника, а на простые, советские «Славу» с потускневшим циферблатом. — Заболтался я с вами. Меня ждут в обкоме, нужно пару справок по моим курсантам согласовать. Праздники, понимаешь, всё горит.
Он повернулся к Наташе, взял её руку и, к её явному смущению, слегка склонился, почти по-дворянски коснувшись её пальцев губами.
— Было бесконечно приятно, Наталья. Береги этого парня. Он… — майор запнулся, подбирая слова, и в его голосе вдруг прорвалась какая-то настоящая, не наигранная искренность. — Он того стоит.
Потом он повернулся ко мне. Протянул руку. Я пожал её.
— Счастливо, Саша. Служи как служил. — И его пальцы, сквозь кожу перчатки, сжали мою ладонь. Не сильно. Но казалось, сильнее, чем нужно. В этом рукопожатии было всё: и благодарность, и предупреждение, и какая-то непрошенная, мучительная вина. И этот жест сказал мне больше, чем все остальные.
— Взаимно, Рустам Булатович, — выдавил я.
Он кивнул, развернулся и пошел. Не быстро, не медленно. Просто растворился в толпе, идущей от вокзала. Спина ровная, шаг уверенный. Серый человек в песочном костюме исчез, будто бы его и не было.
Я стоял, чувствуя, как холод от того рукопожатия застывает у меня в костях, несмотря на палящее солнце.
— Какой странный человек, — тихо сказала Наташа, глядя ему вслед. — И… грустный какой-то. И перчатки в такую жару… Аллергия, говорил?
— Да, — автоматически ответил я. — Аллергия.
Мир вокруг снова обрел звуки и краски. Крики продавцов, рёв двигателей, смех. И музыка. Но для меня он теперь был другим. За каждой улыбкой, за каждым красным флажком, казалось, скрывалась какая-то холодная и расчетливая тень.
— Саш, а что за история с «Аистами»? — спросила Наташа, и в её голосе снова зазвучал лёгкий, но настойчивый упрёк. — Ты никогда…
— Потом, — перебил я её, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — Обещаю, всё расскажу. Но потом. А сейчас… Мороженого хочешь?
Её лицо просветлело.
— Очень!
— Тогда пошли, — я взял её под руку и повел к уличному холодильнику с синим зонтиком, где уже выстроилась очередь из пионеров и солдат, а миловидная, пухленькая тетя-продавец заботливо доставала и передавала страждущим новое «Эскимо» на палочке или пломбир в вафельном стаканчике.
Пока Наташа, встав на цыпочки, выбирала между «пломбиром в вафле» и «Эскимо», я отошел на шаг, под предлогом — посмотреть расписание на стенде.
Образ Искандарова всё еще стоял перед глазами: перчатки. Шрам. Бегающие глаза. Слишком подробная легенда. Сжатие ладони.
Это была не случайная встреча.
Я сунул руку в карман парадного кителя. Там, рядом с удостоверением и пропуском, лежал тот самый, помятый уголок тетрадного листа. Я достал его. Бумага была теплой от моего собственного тела.
Я развернул записку.
На ней красовался кривоватый, явно написанный нервной рукой, но всё ещё четкий почерк Лиды. Ничего лишнего. Только фамилия и инициалы. И, возможно, единственная в её жизни искренняя попытка что-то исправить.
ИСКАНДАРОВ Р. Б.
Я поднял глаза от бумаги и посмотрел туда, где совсем недавно растворился этот серый и невзрачный человек в песочном костюме. Такой знакомый и незнакомый одновременно.
Толпа бурлила, смеялась, жила. Искандарова уже не было видно.
Но он был здесь. Где-то рядом. И он уже не друг. Он — задание. Он — «Зеркало». Он — моя новая война, которая началась здесь, под ярким апрельским солнцем, под безмятежным свистом дроздов в ветвях большого каштана.
— Саш! — окликнула меня Наташа. Она стояла у холодильника с мороженым, держа в каждой руке по стаканчику, и смотрела на меня с беспокойством. — Ты чего? Иди скорее, а то растает!
Я сунул записку обратно в карман, глубоко вдохнул пахнущий пыльцой и сладкой ватой воздух. И пошел к ней, заставляя уголки губ превратиться в спокойную улыбку.
— Иду, — сказал я. И это слово прозвучало как клятва. Клятва защитить этот хрупкий мир с мороженым, с Наташиными смеющимися глазами, от всех теней, что сгущались на горизонте. Даже если одну из них, из этих теней, отбрасывал человек, которому я когда-то спас жизнь.
