Сын помещика 14 (СИ) - Семин Никита (читаем книги онлайн .TXT, .FB2) 📗
Тихон вернулся лишь через час. Вошел тихо, отряхнув снег, протянул мне запечатанный конверт.
— С ответом, господин.
Я вскрыл его прямо в прихожей. Бумага была плотная, гербовая, пахла тонкими духами. Почерк — чужой, но подпись стояла ясная, без титула, как пишут тому, кого уже знают: Елена Павловна готова принять меня завтра.
Я перечитал дважды, сложил письмо и убрал за сюртук, к самому сердцу. Надеюсь, слухи меня не опередят. А даже если так, то мое слово окажется весомее для Елены Павловны, чем шепот клеветника.
Петербург. Вокзал
Никифор Станиславович Иванцов сошел с поезда на петербургский вокзал и вдохнул морозный воздух с привкусом дыма и запаха креозота и остался доволен собой. Дорога из Дубовки вымотала бы человека слабее: пара недель в холодном дилижансе, где нужно кутаться посильнее в шубу, ночевки в деревенских домах, где от печи несло угаром, а простыней не имелось. Лишь редкие остановки в городах давали отдушину — там можно было снять комнату в приличном доходном доме и помыться, да привести себя в порядок. И напоследок — сутки пути в поезде, где лежачих мест не имелось и приходилось спать сидя, отдавив себе всю нижнюю часть тела. Однако Иванцов чувствовал прилив сил — тот самый, какой бывает у поверенного, когда он наконец держит в саквояже бумаги, способные обернуться звонкой монетой.
Возле вокзала он снял извозчика и назвал адрес доходного дома на Гороховой, который ему подсказали попутчики. Извозчик ударил вожжами лошадь, сани качнулись, и город поплыл мимо — сначала серые пакгаузы и дровяные склады, потом желтые фасады с облупившейся штукатуркой, фонари, у которых уже зажгли масляные плошки, витрина колониальной лавки, где за стеклом громоздились медные кофейники и связки сушеных фруктов.
Саквояж Иванцов держал на коленях, прижав локтем. В нем, переложенные вощеной бумагой, лежали чертежи, описание устройства, само устройство и доверенность от Игоря Ивановича Лисова. Все это предстояло оформить как привилегию на имя Николая Лисова и инженера Алексея Дубова — на тот самый двигатель внутреннего сгорания, из-за которого разгорелся спор между помещиком и инженером.
Иванцов не был склонен вникать в чужие распри больше необходимого. Ему платили за то, чтобы бумаги прошли канцелярию без задержек. А это он умел лучше, чем многие: знал, к какому столоначальнику идти в понедельник, а к какому — только после обеда, когда тот сыт и благодушен; знал, сколько стоит приложить прошение поверх кипы других и сколько — чтобы его не потеряли в шкафу. Пусть в столице порядки сумм будут иные, но люди везде одинаковые.
Дом на Гороховой встретил его темной лестницей и запахом капусты. Иванцов снял номер, потребовал самовар и сел у окна, не раздеваясь. Развязал тесемки саквояжа, пересмотрел бумаги, проверил, не отсырели ли чертежи в дороге. Чертежи были сухи. Он аккуратно разгладил их ладонью и разложил на столе веером.
Завтра с утра — в Департамент мануфактур и внутренней торговли. Там он подаст прошение, и начнется обычная канитель: регистрация, пошлины, опись чертежей, переписка о том, что формуляр заполнен не тем чернилом. Иванцов знал эту кухню и заранее предвкушал, как будет обходить ее углы.
Он налил себе чаю, откусил от калача, купленного у разносчика еще на вокзале, и посмотрел в темное окно. Где-то за крышами падал снег, и оттого город казался притихшим. Иванцов подумал, что дело это пахнет не только гонораром, но и скандалом: уж слишком торопились Лисовы оформить привилегию на двоих — на хозяйского сына и на инженера. Значит, был и третий, кто считал двигатель своим.
Но это его не касалось. Его касалось только то, чтобы к весне привилегия лежала у Лисовых в конторе, заверенная и зарегистрированная.
Иванцов допил чай, собрал чертежи обратно в саквояж, щелкнул замком и улегся спать, полный той спокойной решимости, с какой идут на хорошо знакомую работу. Завтра он начнет выполнение поручения.
Царицын
Петр Егорович Скородубов получил нужную бумагу не в кабинете и не через канцелярию, а из рук в руки — на лестнице, пока в зале офицерского собрания, проходящего у начальника порта, еще гремел рождественский хор. Тот самый чиновник, с которым он сговорился неделю назад, тихо позвал офицера выйти «подышать» свежим воздухом и стоило им покинуть общий зал, сунул в ладонь сложенный вчетверо лист. После чего сделал вид, будто о чем-то вспомнил, и вернулся, тут же растворившись в толпе гостей. Скородубов не успел ни поблагодарить, ни прочитать переданный лист: чиновник ушел, не оглянувшись, и только легкий запах пунша еще держался в воздухе там, где он стоял.
Капитан опустил руку с бумагой в карман сюртука и, постояв немного, тоже вернулся обратно в зал, но уже гораздо медленнее. Лицо его оставалось спокойным, ровно таким, какое приличествует отцу двух дочерей, встретившему праздник среди хороших людей. Никто из гостей не заметил бы в нем перемены. А между тем внутри у него все натянулось, как канат перед штормом: наконец-то у него в руках был тот конец нити, потянув за который можно размотать весь клубок.
Клубок, о котором он узнал недавно. Кулаков Александр Иванович, купец второй гильдии, степенный, бородатый, с лицом человека, привыкшего к почтению, совсем не походил на человека, готового преступить закон. Однако это было так, как уже знал Петр Егорович. О контрабанде, о какой-то его связи с Ариной, дочерью Михайлова, и о предложении, которое этот купец сделал главе дворянского собрания. Даже не предложение — шантаж. И вот сейчас, если в письме именно то, о чем просил чиновника Скородубов, дело сдвинется с мертвой точки.
Ранее все попытки узнать хоть какую-то малость терпели провал. Но Рождество сломало осторожность людей. Вино и жарко натопленная зала сделали то, чего не смогли бы сделать ни деньги, ни уговоры: развязали язык человеку, который до того молчал. Один чиновник, выпив лишнего, разговорился со своим коллегой — тем самым, что только что передал послание. Скородубов обещал ему небольшое вознаграждение за добычу нужных сведений. О чем у них шел разговор, Петр Егорович не знал, да ему это было и не столь интересно. Чиновник просто шепнул офицеру, что сведения получены. Как подозревал сам мужчина — из пьяной, бессвязной болтовни, среди которой порой всплывают самые сокровенные тайны.
Теперь следовало прочитать написанное и понять, куда тянуть.
Петр Егорович досидел празднование до конца, выпил свою рюмку, перебросился парой слов с хозяином и лишь потом, уже в санях, по пути домой, позволил себе вынуть бумагу. Возница не оборачивался; снег глушил скрип полозьев. Капитан развернул лист, поднес к тусклому фонарному свету, прочитал раз, потом второй.
Сведения были скупы, но точны: даты, название корабля, имена людей, которые кроме своих служебных обязанностей за долю малую промышляли незаконной перевозкой. Этого хватало.
Скородубов аккуратно сложил лист и убрал его во внутренний карман, поближе к сердцу. Клубок был у него в руках — точнее, самый кончик нити. Осталось потянуть.
Сани свернули к дому, фонарь качнулся, и снег полетел навстречу, редкий и колючий. Петр Егорович усмехнулся про себя — не зло, а скорее с холодным удовлетворением человека, который долго ждал и наконец дождался.
Теперь главное — не спугнуть. Кулаков не должен ничего узнать раньше времени.
Петербург. Доходный дом, где живет Роман
Следующим утром я поднялся затемно. Снег за ночь улегся ровно, придавив Петербург белой тишиной, и оттого город казался чище, чем был на самом деле. Проведя свою привычную тренировку и позавтракав, я быстро оделся, сунул в портфель черновик — те самые пять глав, перетянутые бечевкой — и вышел из дому, предупредив своих девушек, куда иду, чтобы не волновались.
До встречи с Великой княгиней первым делом следовало показать работу Самарину. Елена Павловна ждала меня позже, а к ней идти только ради разговора о песне я не хотел. Иначе сложится у нее впечатление, что я занимаюсь чем угодно, но не работой. Да и черновик у меня еще «сырой», мнение Самарина поможет, как я надеялся, выявить его недостатки. Пусть Юрий Федорович выскажется, укажет на слабости, чтобы перед великой княгиней я держал уже не набросок, а выверенную мысль.
