Сын помещика 14 (СИ) - Семин Никита (читаем книги онлайн .TXT, .FB2) 📗

Самарин принял меня в небольшом кабинете, выделенный ему во дворце. Он сидел у стола, заваленного бумагами, и при моем появлении поднял глаза — усталые, но цепкие. Поздоровавшись, я положил черновик перед ним и сел напротив, ожидая его вердикт.

Читал он долго. Я смотрел на его лицо и не мог понять его реакцию: то ли у него была такая манера, то ли мои главы и правда не вызывали у него ничего, кроме скуки. Он переворачивал листы один за другим, изредка возвращаясь назад, шевелил губами над цифрами, а дойдя до третьей главы, вдруг остановился и хмыкнул.

— Вот, — сказал он и ткнул пальцем в то место, где я расписывал артели для барщинных крестьян. — Здесь у вас слабость, и вы сами ее не видите.

— Какая? — спросил я, чувствуя, как внутри все подобралось.

— Вы сводите бывших барщинных в сельскохозяйственные артели. Хорошо. Но с чего артель будет получать плату?

— От помещика, — ответил я. — За работу в поле.

— Верно. А теперь посмотрите на это с его стороны. Если каждый помещик соберет из своих же крестьян отдельную артель, то какую выгоду он с того получит? Он платит артели за обработку своих полей, допустим, рубль. С того рубля ему возвращается половина — в виде процента и оплаты крестьянами их долга. И в итоге помещик не только не получает никакой прибыли, но еще и убыток несет.

— Так я же писал, что не все крестьяне пойдут в артели, — заметил я в ответ. — Только малая часть, а остальные — на производства и в рабочие артели для государственных нужд.

Он откинулся на спинку стула и постучал пальцами по столу.

— Значит, согласен, что сельские артели можно создавать только малым числом? Но даже так — не у каждого помещика, а по одной на два-три уезда. Иначе эти артели станут обузой, а не подспорьем. Заодно можно будет ставить над такими артелями того помещика, который не оглядывается на старину, а способен понять, как распорядиться новыми машинами. Уже представляю, какие склоки пойдут среди помещиков за право руководить такой артелью, — усмехнулся вдруг Самарин. — В остальном согласен, оставшихся бывших барщинных — на производства и на стройки. Там, где настоящая выгода. С производства помещик имеет прибыль: продает товар, а не гоняет людей по пашне. А на стройках крестьянин получает плату уже не от помещика, а от подрядчика, от государства. Это совсем другая экономическая модель, и она, я вам скажу, куда реалистичнее, чем создавать у каждого помещика по артели.

Я молчал, переваривая. С одной стороны меня похвалили, а с другой — я так увлекся стройностью артельной схемы, что не учел столь мелкий, как казалось, момент.

— Что ж, — проговорил я наконец, — это я переделаю.

— Переделайте, — кивнул Самарин. — А вот в части долга, который вы вешаете на крестьян, я с вами согласен. Только предупреждаю: поднимется вой. Как только это дойдет до печати, социалисты начнут кричать, что мы опять сажаем мужика на цепь. Они-то обещают ему свободу безо всяких условий. Потому будут выставлять вас сатрапом и деспотом, а тут еще и ваше происхождение будет им на руку. Что не о крестьянах и их свободе вы радеете, а о своей мошне и таких же, как вы. Учитывайте, что на вас пойдет давление.

— А если и дать ее без условий? — вырвалось у меня. — Раз крестьяне все равно объединяются в артели, так, может, и не нужно навешивать на них долг? Помещик в этом варианте дохода не лишается, все уже учтено.

Самарин посмотрел на меня с тем выражением, с каким учитель смотрит на способного, но горячего ученика.

— Тогда крестьяне в артелях надолго не задержатся. Зачем им менять свой труд, зачем подчиняться какому-то уставу, если они и без артелей привыкли работать? Они и сейчас работают, испокон веку. Дайте им волю без долга — и они просто разбегутся: сбросят барское ярмо и заживут по-старому, каждый на своей полосе. А это экономически невыгодно ни помещикам, ни государству. Реформа без долга — не реформа, а развал.

Он помолчал и добавил мягче:

— Свобода, Роман Сергеевич, должна быть такой, чтобы ее не бросили при первом же удобном случае. А долг — это тот самый якорь, который удерживает человека в новой жизни, пока он к ней не привыкнет. И да, вы забыли еще один важный момент в своей реформе — какие земли получат крестьяне уже в свою собственность? Сколько? С какими условиями? В тех бумагах, которыми занимаюсь я, это — краеугольный камень, который не дает реформе сдвинуться с места.

Я кивнул. Спорить было не о чем. Я не был согласен с каждым словом, но чувствовал, что в главном Самарин прав, и от этого становилось и досадно, и спокойно одновременно.

Он вернул мне черновик с пометками на полях, поднялся и протянул руку.

— Работайте. Насколько мне известно, вы собирались встретиться с Ее Высочеством?

Я кивнул. Тогда Юрий Федорович кликнул слугу и спросил — поднялась ли уже Великая княгиня. На что получил ответ, что та давно уже встала и ждет господина Винокурова к себе.

— Тогда ступайте к ней, — повернулся ко мне Самарин, — только не забудьте, о чем мы говорили.

Я пожал его сухую, крепкую ладонь, взял портфель и двинулся за слугой.

Работа, еще вчера казавшаяся законченной, снова разворачивалась передо мной — живая, требующая правок, не дающая успокоиться. И это, пожалуй, было к лучшему.

Глава 16

27 декабря 1859 года

Петербург. Михайловский дворец

Слуга вел меня знакомыми коридорами, и я старался держать шаг ровным, хотя внутри все было натянуто, как струна. Перед дверью кабинета он посторонился и тихо произнес:

— Ее Императорское Высочество ожидает.

Я шагнул в комнату. Елена Павловна сидела у окна, смотря на выпавший снег, и лицо ее было спокойным — ни тени неудовольствия, ни того холодного ожидания, которого я втайне опасался. В высокой прическе блестели заколки с мелкими каменьями, на плечах лежала шаль, а перед ней на столике стояла недопитая чашка чаю. Это спокойствие передалось и мне, и я поклонился уже без прежней скованности.

— Проходите, Роман Сергеевич, — она указала на стул напротив. — Я рада, что вы попросили о встрече сами. Это избавило меня от необходимости посылать за вами.

Я сел и поднял на нее глаза. Она смотрела на меня прямо, без улыбки, но и без гнева.

— Скажите мне, — произнесла она, и голос ее прозвучал ровно, — зачем вы поете крамольные песни?

Вопрос ударил неожиданно, хотя я и готовился к разговору. Я почувствовал, как кровь прилила к лицу, но заставил себя ответить не сразу, а сдержанно:

— Ваше Императорское Высочество, это не так. То, что вам доложили, происки клеветников и завистников. Я не пел ничего крамольного.

— Я так и полагала, — кивнула она. — И все же попрошу вас уточнить: для чего вы поете столь неоднозначные вещи? Мне о позавчерашнем вечере докладывали, но я хочу услышать от вас самого.

Она чуть подалась вперед.

— Напойте мне то, о чем говорят.

Я помедлил. Потом откашлялся и негромко, без музыки, но с тем выражением, какое подсказывала мне мелодия, запел. Голос в тишине кабинета звучал обнаженно, и оттого слова казались еще резче, чем под рояль. Я пел о старых, отживших законах, о чистом листе, о человеке, которому тесно в рамках, о том, как хочется не стоять, а лететь.

Когда я умолк, Елена Павловна несколько мгновений молчала, слегка покачивая головой, словно еще дослушивала последний звук.

— Что ж, — сказала она наконец. — Это слова молодости и горячности. В них есть чувство, а чувство в вашем возрасте — не порок. Но скажите мне прямо: это именно то, что вы чувствуете сейчас?

— Да, — ответил я. — Именно это.

Помолчав, подбирая слова, я продолжил:

— У меня есть ощущение, что я стою на пороге больших перемен. И когда они произойдут, Россия — и я вместе с ней — сможем лететь, а не стоять на месте. Как в этой песне.