Петля (СИ) - Дмитриев Олег (читать полностью бесплатно хорошие книги TXT, FB2) 📗
— Не торопись. Но и не медли сверх меры, — как настоящий мастер кунг-фу из Шаолиня, сказал мне на прощание марийский тренер-отшельник, мастер спорта международного класса по битью морд в нескольких дисциплинах. Научивший себя и успешно учивший теперь других стучать по голове не только снаружи, но и изнутри.
— А как я пойму, что пора? — спросил моими устами маленький Миша Петелин. Боявшийся досматривать плохое кино.
— А когда терпеть этого больше не сможешь, тогда и поймёшь, что пора. Главно, помни: никогда не поздно начинать движение. Пока ты можешь двигаться, пока ты живой — не поздно.
Да, «главно» тоже было сказано именно так. И мне по-прежнему было уже не важно. То, как были произнесены слова, не имело ни малейшего значения. Важным было только то, что я научился определять, когда говорил Ребёнок, когда Взрослый, а когда — Родитель. Ни за что бы не поверил, что теорию игр Эрика Берна мне объяснят в ночном лесу. Но что поделать, если за четыре десятка лет, проведённых в более комфортных условиях, я так и не удосужился понять очевидного.
И вот теперь, услышав «Ты сам во всём виноват» и всей душой согласившись с этим тезисом, я понял, что терпеть больше не могу. И прятаться под одеяло, за работу, в танки или сериалы, тоже больше не буду. Пару дней назад мы поговорили с Петькой. Я не был уверен в том, что он понял меня правильно. Потому что о том, как в данном случае правильно, и сам не имел ни малейшего представления. Но мне стало как-то легче после того разговора. И слов сына: «Если по-другому никак, если дальше будет только хуже, то ты прав, папа. Хотя и хреново, конечно, штопаный рукав». Фразу деда он говорил с интонацией оригинала, неотличимо. И похож был на моего отца в молодости очень. То, что внутренний Взрослый вдруг начал говорить со мной устами сына, того, кого я качал на руках, которому делал солдатиков и лошадок, покупал машинки на радиоуправлении, было неожиданно. Но тоже явно было одним из нужных, правильных шагов. Или стежков нити Судьбы на ткани мироздания.
— Виноват, точно. Мы вот как поступим, Алин, — я поднялся, прошёл через кухню и наклонился к дальнему нижнему шкафчику. Не обращая внимания на то, как дёрнулась и испуганно отшагнула в сторону жена. Хотя до неё было шага три.
Открыл дверцу, сдвинул в сторону стопки из пачек макарон и крупы, за которые она всегда меня стебала, дескать, что это за пережитки девяностых, эхо блокадного Ленинграда, к чему эти неприкосновенные запасы в наше время. По самое плечо просунул руку внутрь и вытащил коробку из-под какого-то импортного печенья, синюю, красивую, яркую. И достал из неё пистолет ТТ.
— Миша, не надо! Миша! — она прижала ладони к щекам. И теперь плакала не как клоун.
— Я не вижу третьего варианта, Алин. Терраса или шкаф. Но возле шкафа почти подсохла лужица воды, а перед выходом на террасу сухо. Поэтому если ты не признаешься сама, я прострелю шкаф. Трижды. Вдруг он там у тебя маленький.
Она что-то невнятно выла, сама себе зажимая рот, сидя бесформенной кучей в углу кухни. Длинные и не по возрасту стройные ноги, ухоженные, как и вся она целиком, смотрелись почему-то сломанными и потерянными швейными ножницами. Теми, что перерезали ту самую нить Судьбы. И сломались. Халат сбился набок, полотенце слетело с сухих волос. На которых были какие-то заколки. Я купил их ей в Сиенне, когда мы путешествовали по Италии лет пять назад. Муранское стекло, четыреста евро за комплект. Я наклонил голову поочерёдно к левому и правому плечу. Чтобы хруст в шее прогнал, прекратил этот скучный отчёт памяти: заколки — столько-то, машина — столько-то, абонемент в лучший фитнес города — столько-то.
Из жестяной нарядной коробочки появился магазин. И встал со знакомым, сдвоенным будто, щелчком на место в рукояти пистолета. Я повернулся к шкафу, он был между мной и дрожавшей в углу Алиной. Резким движением, как учили, отвёл до упора затвор и отпустил его. Он щёлкнул громче, чем магазин. Наверное, каждый мой ровесник слышал и знал эти звуки. На каком-то подсознательном, инстинктивном или рефлекторном уровне. Это как гул шершня или волчий вой в ночном лесу. Ожидать чего-то милого и доброго вслед за ними слишком легкомысленно. После щелчка затвора «Тульского Токарева» обязательно должен прозвучать выстрел. Или гундосое: «извини, очень быстро разбирают».
Алина завизжала, поднимая тональность вслед за движением ствола в сторону шкафа. Больше ни она, ни я сказать ничего не успели. Одна из створок медленно приоткрылась. Оттуда, пригибаясь и пыхтя, вылез Славка Катков. В одних трусах. Трясущийся, бледный, с каплями воды и пота на лице, не отличимыми друг от друга. Хотя нет, отличимыми. Те, что падали с плохо вытертых волос, были длинными, вытянутыми. Те, что просачивались из-под кожи, из пор, были почти правильной круглой формы. Будто пот его стал внезапно густым, вязким, как время вокруг нас.
Мы смотрели друг на друга секунд десять. Со стороны, пожалуй, это выглядело совсем по-киношному: я с ТТ, Слава в трусах, зажатый между ручкой швабры и трубой от пылесоса. И скулящая в углу Алина.
— Не надо, Петля! Не стреляй! Я всё объясню! — сбивающимся шёпотом начал Откат. И стало ещё киношнее.
— Нечего объяснять. Обычное дело, с кем не бывает. Шёл, споткнулся, упал, а тут случайно Алинка лежала, нашла место, — последний раз я таким голосом говорил, когда отказывался от вскрытия в больнице, чтобы отца похоронили без этой ерунды. А до этого — когда Бык пытался предъявить мне за то, что день рождения его дочери был испорчен по вине моего агентства, а не из-за того, что он сам нажрался и открыл пальбу из Калаша. На которую тут же примчались довольные органы, и детский праздник действительно пошёл вразрез со сценарием.
— Не надо! Не надо! — Откат говорил не со мной. Он, кажется, пытался договориться с духом Василия Фёдоровича Токарева на предмет того, чтобы его детище перестало смотреть на него, Славу, так пристально и безжизненно. Миха Петля смотрел точно так же. Но к духу гениального конструктора Катков сейчас был гораздо ближе.
Пистолет от настоящего отличить можно было, только если разбираться в оружии гораздо лучше Отката, который только по банкам умел стрелять за баней. И то предпочитал что-нибудь понтовое, Глоки, Зиг Зауэры или Хеклеры с Кохами. Я про Коха знал только что-то, связанное с палочкой. А этот ТТ был с одного мероприятия, которое мы проводили два года назад. Формально тема была «Гангстеры Чикаго времён Сухого закона», но все, кто старше двадцати, прекрасно понимали, что прообразом был не «Город ветров» на берегу озера Мичиган. Как говорили раньше, «Тверь — город не воровской. Тверь — город бандитский». И многие из гостей того мероприятия были и очевидцами, и свидетелями, и виновниками этого. Праздник тогда удался на славу. И пистолет был хорош. Отличить от настоящего можно было, только если разбираться в оружии. Или выстрелить.
— Миш, погоди, — Откат вышел, шатаясь, из шкафа. На Алину и не посмотрел, глядя только в срез ствола. Будто в садике, боясь пропустить, как «вылетит птичка». — Миш, ну это… мы же друзья…
— На выход, — сказал я спокойно, тем же мёртвым голосом.
— Миш, я…
— Цепочка от дверя́. Я не хочу тут отмывать потом за тобой. На выход.
Указательный палец правой руки сделал вид, что ему очень скучно на спусковой скобе и невообразимо хочется перескочить на спусковой крючок, добавив ситуации драйва, огонька и красок. Палец играл, наверное, лучше всех в этом идиотском кино. Алина заголосила ещё громче. Слава, трясясь, начал пятиться к входной двери.
Я шагал следом, плавно, ставя ногу на всю ступню, не убирая левой руки с магазина. Алина ползла на карачках следом, кричала, что я псих, что она вызовет полицию. Я молча открыл дверь и вытолкнул Славу на крыльцо. Потом вывел мимо Мини Купера за забор.
