Ангелина. Проклятая сила (СИ) - Кальк Салма (читать полностью книгу без регистрации .txt, .fb2) 📗
И тут вдруг неожиданно тот самый папенька шевельнулся, дернулся и, не открывая глаз, будто бы сказал негромко нечеловеческим голосом:
— Руку на шкатулку положи, замочную скважину потрогай, там заусенец. Крови добудешь и откроешь.
Чего? Я чуть со страха не заорала, потому что… потому что. А потом пронаблюдала, как моя ладонь всё равно что сама легла на ту шкатулку, ощутила подушечкой среднего пальца заусенец, насадила палец на него и добыла каплю крови. И немного помазала той кровью замочную скважину.
Со щелчком шкатулка открылась. Там и вправду лежали бумаги и деньги — пять ассигнаций и мешочек с монетами, потом рассмотрю, сначала документы.
Верхняя бумага была прямо с гербом и печатью, но прочесть удалось не сразу. Закорючки покорёжились немного и сложились в понятный текст. И это был текст, что надо, гласивший — выпись из метрической книги родившихся в тысяча восемьсот шестьдесят первом году, родилась января пятого дня Ангелина Платоновна Голохвостова, отец Платон Петрович Голохвостов, ссыльнопоселенец, мать Дарья Кирилловна Голохвостова, урождённая Апрелкова, купеческого сословия. Крещена января двадцать четвёртого дня, храм Спаса Нерукотворного образа, село Урик, Уриковской волости Сибирского уезда Сибирской губернии.
Вот так. Урик — знаю, и сейчас такое село есть. Сибирск — не знаю, у нас совсем другое название в этом месте. Ну да и ладно.
Не знаю, что заставило меня сложить всё обратно в шкатулку, закрыть её — она тотчас же перестала открываться, и унести на цыпочках в сундук с одеждой в моей комнате. Зарыть там поглубже в сорочки и оставить так. А потом я вернулась в комнату с покойным Платоном Петровичем и, повинуясь мгновенному желанию, поклонилась ему в пояс.
— Благодарю вас, батюшка, — проговорила я тихонько.
Невнятный долетевший откуда-то вздох был мне ответом. И стоило разогнуться, как вернулся чёрный человек — очевидно, монах, и должен он был дальше читать молитвы. Я и ему поклонилась — голова не отвалится — и пошла обратно на кухню, авось ещё что полезное узнаю. А оставшиеся бумаги из шкатулки посмотрю потом, позже.
5. За хорошего человека
Спать было холодно — большую печь топили еле-еле. Вечером я и вовсе уснула, привалившись к стене на кухне, и когда тётушки это заметили, то заохали, захлопотали, подняли меня и отвели в спальню. Матрёна помогла раздеться и принесла из сеней шубу, накинула на одеяло сверху. Без этой шубы вообще было бы плохо, а под ней всё же попроще. Дров у них мало, что ли? Денег не было у покойного Платона Петровича, или как?
Снов я в этот раз не видела, никаких — ни обычных, ни страшных-волшебных. И ладно, и так не сон, а что попало. И когда Матрёна затрясла меня за плечо — просыпайся, мол, Ангелинушка, душенька наша, я с радостью стряхнула остатки мутного сна и поднялась.
Умывание холодной водой — бодрит. Матрёна сунула кружку подогретого молока и кусок хлеба — годится, спасибо. Надеть на себя всё тёплое — потому что метель, как и предсказывали, улеглась, но холод стоял знатный. Дубак он и есть дубак, попутно я узнала, что это самые что ни есть крещенские морозы, всё по графику, и это Платону Петровичу, бедняге, не свезло умереть зимой в холода. А Крещенье, как оказалось, случилось три дня назад.
От словоохотливой Матрёны и её приятельниц можно узнать очень многое, главное — держаться поближе и слушать. Вот я и слушала — пока ела свой хлеб, а женщины готовили поминальное угощение. Кто-то должен был остаться, как мы все двинемся наружу, и вымести дом. Кто-то собирал на стол всё, что наготовили накануне. На удивление, от меня снова не ждали никакой осмысленной деятельности, поэтому я сначала ела и слушала, а потом надела то самое тёплое и пошла в комнату, где Платона Петровича уже переместили в подготовленный гроб.
Собирались люди. Женщина средних лет, одетая строго, но — как дама, не в «парочку» — подошла ко мне и обняла.
— Ох, Линушка, что же будет-то? Мы с Коленькой попытаемся отговорить тебя у твоего деда, но вот выйдет ли?
Так, кажется, это соседка, жена папенькиного приятеля, который вместе с ним занимался незаконной революционной деятельностью. Как её называли? О, вспомнила, Екатерина Дмитриевна.
— Я не хочу к деду, Екатерина Дмитриевна, — взглянула я на неё.
— Кто ж захочет к Кириле Апрелкову, — вздохнула та. — Ну, не печалься заранее-то, он тебе, конечно, кровный родственник, но вдруг договоримся?
Людей собралось немало — всяких, одетых и как та Катерина Дмитриевна и её муж, то есть побогаче и помоднее, и тех, кто в косоворотках да «парочках», и говорили о покойном хорошее. Что помогал отцу Феофану открыть школу для здешних ребят, что и со взрослыми тоже занимался — учил грамоте, истории, географии, арифметике. Объяснял, как проще наняться на работу — что говорить о себе, как свои умения расписать повыгоднее. Толковал законы империи — что можно, что нельзя. Помогал составлять договоры и иные документы — ибо когда-то окончил юридический факультет Московского университета. В общем, человек полезный, с какой стороны ни погляди.
И все друзья, соседи и прочие односельчане совершенно искренне горевали. Я же сидела между Катериной Дмитриевной и Матрёной и слушала, слушала. Потому что должна буду соображать, кто есть кто, как, где и почему. Правда, мне показалось, что эту Ангелину, то есть меня, всерьёз никто не принимает — девка мелкая, бесполезная, да и всё. Наверное, она училась в школе? Или что там ещё? Может, тут есть и какой институт благородных девиц, дома в такое время уже был, и детей ссыльнопоселенцев туда как раз принимали. Хорошо, если дадут поучиться, я хоть соображу, как тут всё устроено.
Тихие разговоры прервались — появился священник, его встретили почтительными поклонами, и с ним дедок, крепкий, невысокий, лысый, как коленка, и неплохо, как я поняла, одетый. Шуба мехом внутрь и сверху из какой-то тёмной переливчатой ткани, шапка-ушанка с шёлковой подкладкой, не валенки, но унты — по верху кайма набрана узорчатыми разноцветными кусочками шкурок. Мясистый нос, кустистые брови, цепкий взгляд чёрных глаз. Опирается на резную деревянную трость. За ним маячил парень, или молодой мужчина, лет двадцати с небольшим, тоже неплохо одетый. Под расстёгнутыми шубами виднелись сюртуки, серебряные пуговки, цепочки часов. Это, что ли, дед Ангелины?
Видимо, он, и держится так, что будто только его и ждали. С ходу начал командовать — кому выходить, кому оставаться, но батюшка его тут же и осадил — помолчи, мол, Кирила Евсеич, не торопись, все там будем. Тот и замолчал. А батюшка руководил — тут встать, так приготовить. Желающих подставить плечо под гроб нашлось даже больше, чем было нужно — Платона Петровича крепко уважали и горевали искренне.
Дальше у меня осталась одна эмоция — холодно, ненавижу холод. Дома я в такие холода старалась по возможности нос наружу не совать, а если уж нужда припирала, то или сын возил, или на такси. Тут же пришлось следом за гробом вместе со всеми отправиться в церковь, там тоже пар шёл изо рта, один отец Феофан каким-то чудом не стучал зубами, а всю последовательность службы говорил и пел чётко и выразительно. Потом снова наружу — там, говорили, с рассвета жгли костры, грели землю, копали могилу — и вот теперь надобно закопать.
Женщины голосили, мужчины приподнимали шапки — и тут же надевали их обратно, потому что иначе просто без головы останешься. Гроб опустили в могилу, Матрёна подвела меня к могиле, мы пошмыгали носами, бросили по комку замёрзшей земли вперемешку со снегом, и отошли, дали возможность другим сделать то же самое. А потом уже двинулись обратно в дом.
Пока нас не было, женщины-соседки накрыли стол в самой большой комнате, поставили вокруг лавки, и разливали горячий кисель и водочку. С такого холода и я бы от той водочки не отказалась, но вспомнила, что я ж теперь малолетка, куда мне, буду чай пить и кисель.
Первым говорил отец Феофан — и говорил о покойном как раз много доброго. Что усомнился в новом обитателе села, когда тот только появился, но после был только рад такому человеку. Подхватил муж Катерины Дмитриевны — о том, что Платон Петрович был отличным товарищем, который всегда поддержит. Ещё говорили местные — вспоминали, когда, кому и чем помог.
