Петля (СИ) - Дмитриев Олег (читать полностью бесплатно хорошие книги TXT, FB2) 📗
— В гости не зову. Тебе вряд ли будут рады. Иди домой, выспись, — я сделал усилие, чтоб не сказать «проспись». И тоже ушёл.
Мне не было жалко её. И себя, конечно, тоже не было. Жалко было маму, которой соседки наверняка за этот концерт всю душу вынут. И сына. Его было жалко неимоверно. Но папа, кажется, снова оказался прав. Жалеть надо слабых. А Петька поступил по-взрослому.
Обедали в тишине. Вкус у блюд был тем же восхитительным и невероятным. Но в свете неприглядного номера на лестнице воспринимался не так. Слишком многое в ситуации воспринималось не так. Помочь могло время. Но оно текло лениво и неспешно. Если только не делало петлю. Или Петля — его. И отчего-то мне казалось, что череда сюрпризов, таких, как визит Алины в компании малюток-полицейских, как посещение моего офиса ТОСом «Буратино», как новые старые лица на эстраде, не лежавшие на Дмитрово-Черкассах под гранитным чехлом от гитары и гранитным же кельтским крестом — это только начало. А торопиться к финалу этого фильма или этой пьесы не хотелось совершенно.
После обеда, как было заведено у родителей, прилегли на часок. Папа в шутку называл это «чтоб жирок завязывался». Но глаза и обе мои памяти говорили мне, что шутка не помогала. Все трое Петелиных были до самой смерти поджарыми. Вернее, два — до смерти, а сын — всю жизнь. Если считать, что в одном из тех снов на печке я всё-таки умер, попав в какой-то новый слой или срез реальности. Или петлю.
А вечером сели играть в карты. Этого я не испытывал тоже очень долго, и тоже, оказывается, здорово соскучился по таким уютным домашним посиделкам. Когда разбивались «пара на пару» и дулись в «Подкидного». Приучить маму и меня к преферансу папа отчаялся уже давно, все эти «пульки-шмульки» были точно не для нас. А вот «в дурачка» — милое дело.
— А если по бубям?
— А пожалуйста! Дама!
— Ишь ты! А так?
— Ещё одна!
— Ты глянь на него, Миш! У него баб — полный рукав! Погоди-ка, крестовая же вышла в начале⁈
Петька не оставлял попыток обжулить деда или меня. Но фамильная Петелинская душность-дотошность не позволяла. Дед умудрялся помнить, кажется, не только все вышедшие карты в этом кону, но и во всех предыдущих.
— Не-е-ет, Петюня, шалишь! Нас на мякине не проведёшь! Клади крестовую в отбой, а эти принимай, и вот тебе семёрки «на погоны»! До десяток не дослужился пока, — гордый дед оставил внука в дураках. Мы с сыном играли в паре, в прошлый раз папа «посадил» меня, и тоже с «погонами», как раз с десятками.
— Петь, ну ты бы хоть из вежливости поддался мальчикам, — с мягкой улыбкой попросила его мама.
— Ещё чего не хватало! — аж подскочил он. — Из вежливости мальчикам только девочки поддаются, и то не все, а только, так скажем, морально шаткие. Ты мне, мать, не порти педагогику. И их не порти. Вишь, как ловко выступили давеча. А тебе если Лида из квартиры напротив будет нервы мотать — сразу меня зови, поняла? Она, к слову про шатких, мне давно не нравится. Вот и научу её разом и Родину любить, и это, как его? Модное нынче слово-то… Личное пространство, вот!
Дед разошёлся не на шутку. А я смотрел на них с мамой, на лёгкую улыбку сына. И понимал, что терять это всё мне никак нельзя. Это была часть моей жизни. Большая. Бо́льшая. В прошлый раз с её потерей я утратил себя. И повторять не собирался. Раз уж кому-то было угодно дать мне второй шанс, я должен был такое доверие надо оправдать. Обязан.
— Мам, а расскажи про бабу Дуню? — попросил вдруг я, когда вечером уже сидели на кухне за чаем.
— А чего ты вдруг вспомнил про неё? — удивилась она.
— Сам не знаю. К слову пришлось, — пожал плечами я. И добавил вопросов, пока ни мама, ни отец не привязались, к какому такому именно слову пришёлся мой неожиданный интерес. — Она же экспертом работала? А родом была из наших мест? Как вышло, что оказалась в Калинине, а мы так там и остались? И почему у неё другой родни не было?
Всегда срабатывало, и сейчас не подвело. Захваченные хороводом вопросов, папа и сын смотрели на маму с интересом и ожиданием.
— Да я мало, что знаю, — привычно отмахнулась она. И так же привычно вскинула глаза на мужа, будто ища совета или поддержки. Но тот только плечами пожал и улыбнулся, дескать: тут все свои, хочешь — рассказывай, хочешь — не говори, никто ж не пытает?
— Ну… У нас-то мало про неё говорили. Из того, что доподлинно известно: родом с Бежецка, из богатой семьи. В наши края попала в революцию, когда беда по всей области гуляла. Много тогда народу погибло, а скольких ещё не нашли…
Я прослушал примерно ту же самую историю, начавшуюся с любви Гневышева ко Львовой, отличавшуюся от слышанной в детстве только тем, что осуждение линии партии и правительства, революционных достижений трудового народа, были менее скрытыми. Но и не особенно яркими. То ли в силу возраста, то ли по старой памяти. Люди того времени слишком хорошо помнили собственное детство и рассказы своих родителей. Революция — не тот период эпохи, в какой захочешь жить сам и тем более пожелаешь собственным детям. Если ты, конечно, не партийный, чекист и, к примеру, гипнотизёр-эзотерик.
— А я помню, мы когда приехали, бабушки-соседки про неё жуть всякую рассказывали, — закинул удочку я.
— Ой, да слушай ты их больше! — отмахнулась мама привычно. Но притихла. Видимо, вспомнив, что из тех старух слушать уже никого давно не было никакой возможности. Они давно, как говорится, освободили жилплощадь, заняв квартирки маленькие, одинаковые. Под землёй.
— Я, Миш, послушал было, вначале, — вступил неожиданно папа. — Ну, надо же было понимать, с чего вдруг такой подарок? Квартира, завидная по любым временам.
— Понял? — спросил я, когда он замолчал надолго.
— Немногое. Мало даже, я бы сказал, — вздохнул он. — Но то, что соседки наговаривали на Авдотью Романовну, это совершенно точно.
— Им-то зачем? — да, умением задавать наводящие, пусть и идиотские временами, вопросы я овладел в совершенстве, ещё в универе, кажется. Когда на мой вопрос отвечал задавший его преподаватель, увлечённый беседой и пойманный мной на том самом интересе к предмету. Выдавая знания, которых у меня не было. Помогало и после, не единожды.
— Так из зависти, сын. Она жила одна, в трёхкомнатной, без мужа и детей. В своё удовольствие, почитай. С ними ни сплетен, ни слухов не обсуждала, а под настроение и обложить могла по матушке. Пенсию получала «с набережной» прямо на сберкнижку, к ней даже почтальоны не ходили. Бабки те языки постирали себе под корни, споря, чужие деньги считая. Одна, вроде как, однажды в очереди специально за бабой Дуней пристроилась, чтоб в квитанцию хоть одним глазком глянуть. Так, говорила, даже нулей сосчитать не успела. Сумасшедшие, говорит, деньжищи там были. Видал я её, бабку ту. Один глаз косой, второй вставной…
Отец явно переживал те впечатления заново, вон, нахмурился даже. Тут главное — не отвлекать человека, не мешать ему говорить. В такие минуты он может вспомнить то, о чём, по его же собственному уверению, давно и напрочь забыл.
— Вот до чего народ бывает до чужого добра жадный, — почти искренне вклеил я фразу из мультика, которую детский писатель с добрым лицом спёр беззастенчиво у Гоголя.
— И не говори, сынок, — вздохнула мама.
— И прям совсем одна жила баба Дуня? Ни подруг, ни собаки какой? — какой чёрт дёрнул Петьку, внезапно увлёкшегося старинными рассказами, задать этот вопрос, я не знал. Но самый младший Петля попал «в десятку».
— Нет, собак не держала. Работала ж до последнего, куда там собаку-то. Кот, говорили, был, — вспомнила она. А я оледенел. — Имя ещё какое-то было у него странное, не Пушок, не Барсик. Не то Котя, не то…
— Коша, — выпало из меня котовье имя, как наковальня.
— Точно! Ты тоже помнишь? Анна Ивановна, покойница, всё ругалась, помню. Он, говорила, не кот был, а бес натуральный. Его все коты в окру́ге боялись, а один раз боксёру глаз вырвал!
